Глава 3
Двери открываются в бездну.
Там нет ни цвета, ни света, ни обещание чего-то другого, кроме ужаса на другой стороне. Не слов. Не направления. Просто открытые двери, которые каждый раз означают одно и то же самое.
У моего сокамерника есть вопрос.
– Что за чёрт? – он переводит взгляд от меня на эту иллюзию побега. – Они нас отпускают?
О̶н̶и̶ ̶н̶и̶к̶о̶г̶д̶а̶ ̶н̶а̶с̶ ̶н̶е̶ ̶о̶т̶п̶у̶с̶т̶я̶т̶.̶
– Время идти в душ.
– В душ? – Его голос уже не такой бодрый, но ещё до сих пор любопытный.
– У нас не много времени, – говорю ему. – Нам нужно спешить.
– Подожди, что?
Он тянется к моей руке, но я уворачиваюсь.
– Но там нет света, даже не видно, куда идти...
– Быстрей. – Я фокусирую свой взгляд на полу. – Держись за край моей рубашки.
– О чём ты говоришь...
В далека звучит сирена. За секунду гул всё ближе. Скоро вся камера будет вибрировать от предупреждения, а дверь снова закроется. Я хватаю его за футболку и вытягиваю в темноту за собой.
– Не. Говори. Ничего.
– Но...
– Ничего, – шиплю я. Тяну его за футболку и веду за собой, в темноте нащупывая путь лабиринтами этой дурки. Э̶т̶о̶ ̶д̶о̶м̶,̶ ̶ц̶е̶н̶т̶р̶ ̶д̶л̶я̶ ̶п̶р̶о̶б̶л̶е̶м̶н̶ы̶х̶ ̶п̶о̶д̶р̶о̶с̶т̶к̶о̶в̶,̶ ̶д̶л̶я̶ ̶з̶а̶д̶р̶ы̶п̶а̶н̶ы̶х̶ ̶д̶е̶т̶е̶й̶ ̶и̶з̶ ̶н̶е̶б̶л̶а̶г̶о̶п̶о̶л̶у̶ч̶н̶ы̶х̶ ̶с̶е̶м̶е̶й̶,̶ ̶б̶е̶з̶о̶п̶а̶с̶н̶о̶е̶ ̶м̶е̶с̶т̶о̶ ̶д̶л̶я̶ ̶п̶с̶и̶х̶и̶ч̶е̶с̶к̶и̶ ̶н̶е̶у̶р̶а̶в̶н̶о̶в̶е̶ш̶а̶н̶ы̶х̶.̶ Это тюрьма. Они нас почти не кормят, и мы видим друг друга лишь в редких вспышках света, что пробиваются сквозь стеклянные щели, которые тот считаются окнами. Ночи позначены криками и надрывными вздохами, стонами и замученными воскликами, звуками того, как ломаются кости и роздирается плоть, а делается ли это принудительно или по собственной воли – этого я никогда не узнаю. Первые три месяца мне составляла компанию вонь собственного тела. Никто никогда не говорил мне, где розмешенны ванные и душевые. Никто никогда не показывал мне, как работает эта система. Никто никогда не говорит тебе, разве что они сообщают что-то плохое. Никто к тебе не касается. Парни и девушки никогда не пересекаются.
До вчерашнего дня.
Это не может быть случайность.
Мои глаза начинают привыкать к этой искусственной ночи. Пальцы нащупывают путь через шершавые коридоры, а сокамерник не говорит ни слова. Я почти горжусь им. Он приблизительно на фут выше меня, его тело крепкое, твёрдое и стройное, как и должно быть у кого-то моего возраста. Мир ещё не сломал его. Вот такая неосмысленная свобода.
– Что...
Я немного сильнее тяну его за футболку, чтоб удержать от лишних разговоров. Мы ещё не прошли коридор. Чувствую себя странно, буд-то защищаю его, этого человека, который, наверное, может осилить меня двумя пальцами. Он пока ещё не понимает, что легкомысленность делает его уязвымым. Он не осмысливает, что они могут убить его без причины.
Я решила не бояться его. Я решила, что его поступки больше странность, чем настоящая опасность. О̶н̶ ̶в̶ы̶г̶л̶я̶д̶и̶т̶ ̶т̶а̶к̶и̶м̶ ̶з̶н̶а̶к̶о̶м̶ы̶м̶ ̶т̶а̶к̶и̶м̶ ̶з̶н̶а̶к̶о̶м̶ы̶м̶ ̶т̶а̶к̶и̶м̶ ̶з̶н̶а̶к̶о̶м̶ы̶м̶.̶ Когда-то я знала парня с такими же карими глазами, и воспоминания не позволяют мне ненавидеть его.
Возможно, я хочу иметь друга.
Ещё шесть футов – и стена стаёт не шершавой, а гладкой, и мы поворачиваем вправо. Два фута свободного пространства, пока мы достигаем деревянных дверей с поломанной ручкой, с которых торчит куча заноз. Переждём три удара сердца, чтоб удостовериться, что мы одни. Один фут вперёд к внутренним дверям. Один осторожный поворот на месте, без цели, просто, чтоб сориентироваться.
– Сюда, – шепчу я.
Я тяну его через ряды душевых и лазию по полу, чтоб найти кусок мыла возле стоков. Я нахожу два куска, один вдвое больше за другой.
– Протяни руку, – говорю я в темноту. – Оно скользкое. Не упустил. Мыла не много, сегодня нам повезло.
Несколько секунд он ничего не отвечает, и я начинаю волноваться.
– Ты ещё здесь? – мне приходит в голову: а вдруг это ловушка? Такой план. Вдруг его прислали убить меня во мраке этого тесного уголка? Я никогда на самом деле не знала, что они собираются делаиють со мной в дурке, я не знала, что изолировать меня для них достаточно, но я всегда допускала, что они в любой момент могут меня прикончить. Это кажется очень возможным.
Не могу сказать, что я на это не заслуживаю.
Я тут за то, чего никогда не хотела сделать, но, кажется, никого не волнует, что это был несчастный случай. Р̶о̶д̶и̶т̶е̶л̶и̶ ̶н̶и̶к̶о̶г̶д̶а̶ ̶н̶е̶ ̶п̶ы̶т̶а̶л̶и̶с̶ь̶ ̶м̶н̶е̶ ̶п̶о̶м̶о̶ч̶ь̶.̶
Я не слышу, чтобы где-то лилась вода из душа, и моё сердце замерло. Тут редко бывает людно, но обычно хоть кто-то но есть, один или два. Я сделала итог, что жители моей дурки или на самом деле сумасшедшие и не могут дойти к душу, или им плевать на собственную гигиену.
Я тяжело взглатываю.
– Как тебя зовут? – его голос розкалывает воздух и останавливает мой поток сознания. Я слышу, что он дышит намного ближе, чем был до этого. Моё сердце бешено бьётся; не знаю почему, но я просто не могу это контролировать.
– Почему ты не скажешь своего имени?
– Твоя лодонь раскрыта? – спрашиваю я. Во рту пересохло, а голос хриплый.
Он осторожно подаётся вперёд, и я почти боюсь дышать. Его пальцы тянутся по сношеной ткани одежды, которая мне никогда не пренадлежала, и мне удаётся выдыхнуть. Пока он не касается моей кожи. Пока он не касается моей кожи. Это, кажется, должно быть тайной.
Моя изношенная рубашка стиралась в жорсткой воде этого заведения столько раз, что она буд-то тонкий мешок на моей коже. Я перекидаю ему в руку большой кусок мыла и на носочках отхожу назад.
– Я включу для тебя душ, – осторожно объясняю я, пытаясь не повышать голос, чтоб не услышали другие.
– Что мне делать с одеждой? – его тело до сих пор слишком близко ко мне.
Я тысячу раз моргаю в темноте.
– Нужно его снять.
Он тихо смеётся, это чем-то похоже на довольный вздох.
– Нет, это я знаю. Я имею в виду, что мне делать с ним, пока я в душе?
– Пытайся его не намочить.
Он глубоко вздыхает.
– Сколько у нас времени?
– Две минуты.
– Господи Иисус, почему ты не сказала, что...
Я открываю его душ одновременно с моим, и эти жалобы поглощает звук розшатанных кранов, похожий на розрыв пули.
Мои руки механичные. Я делала это столько раз, что уже запомнила самый ефективный способ мыться и розпредилять мыло по коже так, чтоб хватило и на волосы. Тут нет полотенец, поэтому фокус заключается в том, чтоб не очень промокнуть. Если всё-таки это случится, то так полностью не высохнешь и следующую неделю будешь умирать от простуды. Кому-кому, а мне это хорошо известно.
Через 90 секунд я отжимаю свои волосы и снова одеваю свою изношенную одежду. Теннисные туфли – моя единственная вещь, что ещё хорошо сохранилась. Мы тут не много ходим.
Сокамерник следует за мной почти сразу. Я с удовольствием отзначаю, что он быстро учится.
– Держись за край моей рубашки, – указую я. – Нам нужно спешить.
Его пальцы легко касаются моей спины, и я закусываю губу, чтоб приглушить стон. Почти останавливаюсь. Никто никогда не ложил руки близко к моему телу.
Мне нужно спешить вперёд, поэтому его пальцы оттягивает назад. Он споткнулся о что-то, пытаясь успеть за мной.
Когда мы наконец-то снова закрыты в четырёх стенах клаустрофобии, сокамерник не перестаёт смотреть на меня. Я скручиваюсь в углу. Моя кровать, одеяло и подушка до сих пор у него. Я прощаю ему его наглость, но, возможно, к дружбе нам ещё далеко. Возможно, я поспешила помочь ему. Возможно, он тут лишь для того, чтоб унизить меня. Но если я не согреюсь, то заболею. Мои волосы до сих пор влажные, а одеяло, в которое я обычно его укутываю, на его стороне комнаты. Возможно, я до сих пор боюсь его.
Я слишком резко вдыхаю, слишком быстро россматриваюсь в сумрачном свете дня. Сокамерник накидает два одеяла на мои плечи.
Одно моё.
Одно его.
– Извенилась, я повёл себя как подонок, – шепчет он к стене. Он не касается меня, и я рада, что он этого не делает. Он не должен этого делать. Никто не должен меня касаться.
– Я Чимин, – медленно проговаривает он. Отходит от меня и начинает наводить порядок в комнате. Одной рукой он толкает кровать на мою половину.
Чимин.
Такое красивое имя. У моего сокамерника красивое имя.
Это имя мне всегда нравилось, но я не могу припомнить почему. Не тратя времени, я залажу на еле прекрытые пружины моего матраса, я такая усталая, что даже не чувствую, как метал впивается в мою кожу. Я не спала 24 часа. Чимин – красивое имя, это всё, про что я могу думать, прежде чем усталость поглощает моё тело.