Глава 5
Я не знаю, когда это началось.
Я не знаю, почему это началось.
Я ничего не знаю, кроме криков.
Моя мать кричала, когда понимала, что больше не сможет меня касаться. Отец кричал, когда понял, что я сделала с мамой. Родители кричали, когда закрыли меня в комнате, и сказали, что я должна быть благодарна. За их еду. За их гуманное отношение к такой твари, что на самом деле не может быть их ребёнком, за то, что они линейкой вымиряли дистанцию, на которой я должна держаться.
Они сказали, я разрушила их жизни.
Украла их счастье. Лишила свою мать надежды снова иметь детей.
Или я не понимаю, что сделала то, про что они просили. Или я не понимаю, что разрушила всё.
Я так старалась исправить то, что разрушила. Каждый день я пыталась быть такой, какой хотели они. Всё время я жаждела стать лучше, но так и не смогла этого сделать.
Единственное, что я знаю теперь, – учённые ошибаются.
Мир плоский.
Знаю, потому что меня кинули на край этого плоского мира, и семнадцать лет я пыталась выдрапаться, залезть назад. Но невозможно одолеть силу тяжения, когда никто там, вверху, не хочет подать тебе руку.
Когда никто не хочет ризкнуть коснуться тебя.
Сегодня снежит.
Бетон холоднее и жестче, чем обычно, но для меня лучше уже этот холод, нежели душная влажность летних дней. Лето буд-то печь медленного действия, что заставляет все вокруг постоянно вариться при одинаковой температуре. Оно обещает миллион красивых слов лишь для того, чтоб во время обеда ткнуть тебя носом в вонь и нечестоты. Я ненавижу жару, ненавижу липкий пот на спине. Я ненавижу безнадёгу солнечной погоды, солнце слишком сконцентрированое на себе, чтобы заметить те бесконечные часы, которые мы проводим в его присутствии. Солнце такое гордое, оно всегда оставляет мир, лишь когда само устаёт от нас.
Луна – компания поприятнее.
Он никогда не уходит. Луна всегда там, вверху, наблюдает, стоит неподвижно, знает нас у наши светлые и тёмные времена, всегда изменяется, как и мы. Каждый день он – это другая версия себя. Иногда слабый и бледный, иногда сильный и яркий. Луна понимает, что значит быть человеком.
Не уверенной. Одинокой. Созданной из несовершенствий. Я так долго смотрела в окно, что забыла обо всём на свете. Протянула руку, чтоб словить снежинку, и сжала в жменю холодный воздух. Пустое.
Я хочу аж по запястье вогнать свой кулак в окно.
Лишь чтобы ощутить хоть что-то.
Лишь чтобы ощутить себя человеком.
– Который час?
Мои глаза на мгновение закрываются. Его голос возвращает меня в мир, который я пытаюсь забыть.
– Я не знаю, – отвечаю ему. Я не знаю, который час. Я не представляю, какой это день недели, какой теперь месяц и вправду ли сейчас та пора года, которая должна бы быть.
Пор года больше не существует.
Животные умирают, птицы не летают, зерно тяжело проростает, почти не цветут цветы. Погода нестабильная. Иногда зимой может ударить 33 градуса мороза. Ни с того не с сего всё засыпает снегом. Мы больше не можем выращивать достаточно еды, обеспечивать животным те растения, которые им нужны на пропитание, не можем прокормить людей. До того, как к власти пришло "Возрождение", население вымирало угрозливыми темпами, а они обещали, что найдут решение нашим проблемам. Животные так отчаянно хотят есть, что едят всё подряд, а люди так хотят есть, что едят ядовитых животных. Мы убивает себя, пытаясь выжить. Всё крепко связано: погода, растения, животные и люди. В природе идёт война, потому что мы уничтожили экосистему. Уничтожили атмосферу. Уничтожили животных. Братьев наших меньших.
Возрождение обещало всё исправить. Но хотя при новом режиме экологичная ситуация немного улучшилась, теперь больше людей умирает от заряженного пистолета, чем от пустого желудка. Стаёт хуже.
– ДжуЛин?
Мои мысли переключаются.
Его глаза настороженны, взволнованы, он рассматривает меня.
Я отвожу взгляд.
Он немного прокашливается.
– Что ж, м-м, они кормят нас один раз в день?
После его вопроса наши глаза смотрят на небольшое отверстие в дверях.
Я подтягиваю колени ближе, чтоб удержать свои кости на матрасе. Я очень-очень спокойна, я почти не замечаю, как металл впивается в мою кожу.
– Здесь нет какой-либо системы приёма пищи, – отвечаю ему. Мой палец вырисовывает узор на жорстком одеяле. – Обычно что-то перепадает утром, но нет гарантий, что будет ещё что-то. Иногда...нам может повезти.
Мои глаза смотрят на прорубанное в стене окно. Розовые и красные лучи заливают комнату, и я знаю, что это новое начало. Начало того самого конца. Ещё один день.
В̶о̶з̶м̶о̶ж̶н̶о̶,̶ ̶с̶е̶г̶о̶д̶н̶я̶ ̶я̶ ̶у̶м̶р̶у̶.̶
Возможно, сегодня прилетит птица.
– Что ж это всё? Один раз в день открывают дверь, чтоб люди сделали свои дела, и, возможно, если нам повезёт, нас покормят. Это всё?
Белая птица с золотистыми, похожими на корону перьями на голове. Она будет лететь.
– Нету...групповой терапии? – он почти смеётся.
– Пока ты не появился, 264 дня я не произносила не единого слова.
Его молчание много о чём говорит. Я почти вижу и чувствую, как на его плечи ложится чувство вины.
– Как долго ты здесь будешь? – наконец спрашивает он.
В̶е̶ч̶н̶о̶
– Я не знаю.
Механичный звук скрип \ стон \ писк в далеке. Моя жизнь – это четыре стены утраченных возможностей, залитых в бетонные формы.
– Что с твоей семьёй? – а его голосе настоящее сочувствие, буд-то он уже знает ответ на мой вопрос.
В̶о̶т̶ ̶в̶а̶м̶ ̶в̶с̶ё̶,̶ ̶ч̶т̶о̶ ̶м̶н̶е̶ ̶и̶з̶в̶е̶с̶т̶н̶о̶ ̶п̶р̶о̶ ̶р̶о̶д̶и̶т̶е̶л̶е̶й̶:̶ ̶я̶ ̶д̶а̶ж̶е̶ ̶н̶е̶ ̶п̶р̶е̶д̶с̶т̶а̶в̶л̶я̶ю̶,̶ ̶г̶д̶е̶ ̶о̶н̶и̶ ̶т̶е̶п̶е̶р̶ь̶.̶
– Почему ты тут? – я обращаюсь к своим пальцам, избегая его взгляд. Я так вдумливо выучала свои руки, что знаю каждый порез и синяк на коже. Маленькие руки. Тонкие пальцы. Я сжимаю их в кулаки, чтоб снять напряжение. Он до сих пор молчит.
Я подвожу взгляд.
– Я не сумасшедший, – это всё, что он отвечает на мой вопрос.
– Мы все так говорим, – я поднимаю голову и поворачиваю её на дюйм. Закусываю губу. Мои глаза ничего не различают, но до сих пор смотрят в окно.
– Почему ты всё время смотрешь во двор?
Я не обращаю внимания на его вопрос. На самом деле. Так странно, с кем-то разговаривать. Странно, что нужно сконцентрировать энергию, чтоб шевилить губами, создавать слова, объяснять свои действия. Так долго этим никто не интересовался. Так долго никто не рассматривал меня достаточно близко, чтоб интересоваться, почему я смотрю в окно. Никто не воспринимал меня за равную. Но, снова же таки, он ещё не знает, ч̶т̶о̶ ̶я̶ ̶м̶о̶н̶с̶т̶р̶ , мой секрет. Я думаю, как долго это будет продолжаться, пока он не пойдёт своей дорогой.
Я забыла ответить, и он до сих пор меня рассматривает.
Я завожу прядь волос за ухо лишь для того, чтоб сбросить свои мысли.
– Почему ты так пялишься?
Его глаза – два микроскопа, что выучают клетки моего существа. Внимательно, любопытно.
– Я сделал вывод: единственная причина, почему они кинули меня в камеру к девушке, – это та, что ты сумасшедшая. Думал, так они пытаются замучать меня, закрывши с психопаткой. Думал, ты – моё наказание.
– Поэтому ты украл мою кровать – чтобы показать свою силу. Поставить ультиматум. Напасть первым.
Он открывает глаза. Сжимает и разжимает пальцы, перед тем как потереть им шею сзади.
– Почему ты мне помогла? Как ты знала, что я тебя не обижу?
Я шевелю своими пальцами, чтоб убедиться, что они до сих пор на месте.
– Я не...
– Ты не помогла мне или не знала, что я тебя не обижу?
– Чимин, – мои уста окутывают звук его имени. Странно чувствовать, как мне нравятся простые знакомые звуки, что слетают с моего языка. Он замирает почти так же, как и я. Закрывает глаза, его лицо меняется каким-то новым чувством, которое я не могу определить.
– Да?
– Как там? – я спрашиваю, проговаривая каждое слово тише за прошлое. – На улице? В̶ ̶н̶а̶с̶т̶о̶я̶щ̶е̶м̶ ̶м̶и̶р̶е̶.̶ Хуже?
Боль искажает правильные черты его лица. Он отвечает после нескольких ударов сердца. Смотрит в окно.
– Честно? Не уверен, где лучше, тут или там.
Я слежу за его взглядом до куска стекла, что отгораживает нас от реальности, и жду, пока розкроются его губы, чтобы что-то произнести; жду, пока он начнёт говорить. Потом пытаюсь зафиксировать, как его слова прыгают во мгле моего сознания, окутывая туманом чувства, застилая глаза, придушая концентрацию.
Ты знала про международное движение? Спрашивает Чимин.
"Нет, я не знала", – говорю ему. Я не рассказываю ему, что меня выволокли из дому три года назад. Я не говорю, что меня схватили за семь лет от начала проповедей " Возрождения" и за четыре месяца после того, как они стали контролировать всё. Я не говорю ему, как мало знаю про наш новый мир.
Чимин говорит, "Возрождение" получило влияние в каждой стране, готовясь к тому моменту, когда сможет взять их лидеров под свой контроль. Он рассказывает, что заселённую землю поделили на 3333 сектора, и каждый сектор теперь контролирует определённый Представитель Власти.
Ты знаешь, что они врали нам? Спрашивает меня Чимин.
Ты знаешь, что Возрождение говорило, что кто-то должен контролировать ситуацию, кто-то должен спасти общество и возобновить мир?
Ты помнишь, как они говорили, что уничтожить всех оппозиционеров – это единственный путь к миру?
Ты знаешь это? Спрашивает меня Чимин.
И тут я киваю. Тут я говорю "да".
Это я помню. Гнев. Бунты. Сумасшествие.
Мои глаза закрываются в подсознательной попытке заблокировать плохие воспоминания, но это безполезно. Протесты. Митинги. Крики о помощи. Я видела, как женщины и дети умирали от голода, видела разрушенные, похоронены в мусоре дома, выпаленные сельские пейзажи, единым плодом которых стали гнилые тела жертв. Я видела мёртвое-мёртвое, и красное, и багрянное, и пурпурное, и самого яркого оттенка любимой помады твоей матери – всё перемешанное в земле.
Аж какое всё мёртвое.
"Возрождение" пытается установить свою власть над людьми, говорит Чимин. Он говорит, "Возрождение" борется против повстанцев, которые не принимают нового режима. "Возрождение" пытается укорениться как новая форма власти над международным комитетом.
А я думаю, что случилось с людьми, которых когда-то видела каждый день. Что случилось с их домами, их родителями, их детьми. Я думаю, сколько из них уже в земле.
– Они уничтожают всё, – говорит Чимин, и его голос резко начинает звучать поднесенно. – Все книги, артефакты, напоминания про историю человечества. Говорят, это единственный способ всё исправить. Начать заново. Говорят, мы не можем повторять ошибки прошлых поколений.
Два
стука в дверь, и мы оба вскакиваем на ноги, насильно вернутые к нашей хмурой реальности.
Чимин вопросительно поднял бровь.
– Завтрак?
– Подожди три минуты, – напоминаю ему. Мы хорошо скрываем голод, до того как стук в дверь ламает нашу выдержку.
Они специально заставляют нас голодать.
– Да, – на его губах приятная улыбка. – Не хочу обпечься.
Он резко ступает вперёд, что аж воздух в камере пробегает ветерком.
Я окамянелая буд-то статуя.
– Я до сих пор не понимаю, – он произносит это очень тихо. – Почему мы тут?
– Почему ты так много задаёшь вопросов?
Он наближается ко мне, расстояние между нами меньше фута, а я за 10 дуймов от самозагорания.
– У тебя такие глубокие глаза, – он наклоняет голову. – Такие спокойные. Я хочу узнать, про что ты думаешь.
– Не нужно, – мой голос дрожит. – Ты даже не знаешь меня.
Он смеётся, и от этого у него закрываются глаза.
– Я не знаю тебя.
– Не знаешь.
Он трусит головой. Садится на свою кровать.
– Правильно. Конечно, я тебя не знаю.
– Что?
– Твоя правда, – он переводит дыхание. – Возможно, я псих.
Я отступаю на два шага.
– Возможно.
Он снова улыбается, и мне хочется запомнить его таким навсегда. Я хотела бы смотреть на изгибы его губ весь остаток своей жизни.
– Я не псих, и ты про это знаешь.
– Но ты не говоришь, почему ты тут, – подмечаю я.
– И ты тоже.
Я опускаюсь на колени и затягивают поднос через отверстие. В двух оловянных мисках паркет какая-то не понятная масса. Чимин опускается на пол напротив меня.
– Завтрак, – говорю я и подсовываю его порцию вперёд.