Глава 4
Если молодому человеку из аристократической семьи не могут обеспечить
выгодной должности по завещанию, дарственной или купчей, то его принято
отправлять в плавание. Подражая столь мудрому и спасительному примеру, члены
совета принялись обсуждать, уместно ли будет спровадить Оливера Твиста на
какое-нибудь маленькое торговое судно, отправляющееся в превосходный,
гибельный для здоровья порт. Это казалось наилучшим из всего, что только
можно было с ним сделать: как-нибудь после обеда шкипер, находясь в игривом
расположении духа, по всей вероятности, засечет его до смерти или проломит
ему череп железным ломом; и та и другая забава являются, как многим
известно, излюбленным и повседневным развлечением джентльменов этого рода.
Чем дольше члены совета рассматривали данный случай с упомянутой точки
зрения, тем больше разнообразных преимуществ открывалось им в задуманном
плане; и они пришли к решению, что единственный способ облагодетельствовать
Оливера - безотлагательно отправить его в плавание.
Мистера Бамбла послали предварительно навести справки с целью отыскать
какого-нибудь капитана, которому нужен кают-юнга, не имеющий друзей, и Бамбл
возвращался в работный дом сообщить о результатах своей миссии, как вдруг
встретил у ворот мистера Сауербери, приходского гробовщика.
Мистер Сауербери был высоким, сухощавым, ширококостным человеком, в
поношенном черном костюме, в заштопанных бумажных чулках тоже черного цвета
и таких же башмаках, физиономия его не была от природы предназначена для
улыбки, но, в общем, ему не была чужда профессиональная веселость. Походка у
него была эластичная, а лицо выражало искреннее удовольствие, когда он
подошел к мистеру Бамблу и сердечно пожал ему руку.
- Я снял мерку с двух женщин, умерших сегодня ночью, мистер Бамбл, -
сказал гробовщик.
- Вы сколотите себе состояние, мистер Сауербери, - отозвался бидл,
запуская большой и указательный пальцы в протянутую ему гробовщиком
табакерку; это была искусно сделанная маленькая модель гроба. - Уверяю вас,
вы сколотите себе состояние, мистер Сауербери! - повторил мистер Бамбл,
дружески похлопав гробовщика тростью по плечу.
- Вы полагаете? - сказал гробовщик таким тоном, как будто он и
признавал и оспаривал возможность такого события. - Приходский совет
назначил очень низкую цену, мистер Бамбл.
- Да и гробы невелики... - ответил бидл, позволив себе улыбнуться не
больше, чем это подобало важному должностному лицу.
Мистера Сауербери это очень позабавило, что было вполне понятно, и он
смеялся долго и неудержимо.
- Ну, что же, мистер Бамбл, - произнес он наконец, - нельзя отрицать,
что с тех пор, как введена новая система питания, гробы стали чуточку поуже
и пониже, чем в былые времена. Но должны же мы получать какую-то прибыль,
мистер Бамбл! Сухое, выдержанное дерево стоит недешево, сэр, а железные
ручки пересылают по каналу из Бирмингема.
- Так-то оно так, - сказал мистер Бамбл, - каждое ремесло требует
затрат. Конечно, дозволительно получать честный барыш.
- Разумеется! - подтвердил гробовщик. - И если я не получаю барыша на
той или другой статье, ну что ж, к конце концов я свое наверстаю, хи-хи-хи!
- Вот именно, - сказал мистер Бамбл.
- Однако я должен сказать... - продолжал гробовщик, возвращаясь к
размышлениям, прерванным бидлом, - однако я должен сказать, мистер Бамбл,
что есть одно немаловажное затруднение. Видите ли, чаще всего умирают люди
тучные. Те, что были лучше обеспечены и много лет платили налоги, чахнут в
первую очередь, когда попадают в работный дом. И разрешите вам сказать,
мистер Бамбл, что три-четыре дюйма, превышающие норму, - нешуточная потеря,
в особенности если приходится содержать семью, сэр.
Так как мистер Сауербери произнес эти слова с негодованием - вполне
простительным - обиженного человека и так как мистер Бамбл почувствовал, что
в них кроется нечто, предосудительное для чести прихода, сей последний
джентльмен почел нужным заговорить о другом. Мысли его были заняты главным
образом Оливером Твистом, и о нем-то он и заговорил.
- Кстати, - сказал мистер Бамбл, - не знаете ли вы кого-нибудь, кому бы
нужен был мальчик? Приходский ученик, который в настоящее время является
обузой, я бы сказал - жерновом на шее прихода... Выгодные условия, мистер
Сауербери, выгодные условия.
С этими словами мистер Бамбл коснулся тростью объявления, висевшего над
его головой, и три раза отчетливо ударил по словам "пять фунтов", которые
были напечатаны гигантскими буквами романским шрифтом.
- Ах, бог ты мой! - воскликнул гробовщик, схватив мистера Бамбла за
обшитый золотым галуном лацкан его шинели. - Да ведь об этом-то я и хотел с
вами поговорить! Знаете ли... Боже мой, какая красивая пуговица, мистер
Бамбл! Я до сей поры не обращал на нее внимания.
- Да, мне кажется, что она недурна, - промолвил бидл, горделиво бросив
взгляд на большие бронзовые пуговицы, украшавшие его шинель. - Штамп тот же,
что и на приходской печати: добрый самаритянин, врачующий больного и
немощного. Приходский совет преподнес мне эту шинель на Новый год, мистер
Сауербери. Помню, я впервые надел ее, чтобы присутствовать на следствии о
том разорившемся торговце, который умер в полночь у подъезда.
- Припоминаю, - сказал гробовщик. - Присяжные вынесли решение: "Умер от
холода и отсутствия самого необходимого для поддержания жизни", не правда
ли?
Мистер Бамбл кивнул головой.
- И они как будто вынесли специальный вердикт, - продолжал гробовщик, -
присовокупив, что если бы чиновник по надзору за бедными...*
- Вздор! Чепуха! - перебил бидл. - Если бы совет прислушивался к тем
глупостям, какие говорят эти невежды присяжные, у него было бы дела по
горло.
- Истинная правда, - согласился гробовщик, - по горло.
- Присяжные, - продолжал мистер Бамбл, крепко сжимая трость, ибо такая
была у него привычка, когда он сердился, - присяжные - это невежественные,
пошлые, жалкие негодяи!
- Верно, - подтвердил гробовщик.
- В философии и политической экономии они смыслят вот сколько! - сказал
бидл, презрительно щелкнув пальцами.
- Именно так, - подтвердил гробовщик.
- Я их презираю! - сказал бидл, весь побагровев.
- Я тоже, - присовокупил гробовщик.
- И мне бы только хотелось, чтобы эти независимые присяжные попали к
нам в дом на одну-две недельки, - сказал бидл. - Правила и порядок,
введенные советом, быстро бы их усмирили.
- Оставим-ка их в покое, - сказал гробовщик.
С этими словами он одобрительно улыбнулся, чтобы умерить нарастающий
гнев вознегодовавшего приходского служителя.
Мистер Бамбл снял треуголку, вынул из тульи носовой платок - он
разозлился, и пот выступил у него на лбу, - вытер лоб, снова надел треуголку
и, повернувшись к гробовщику, сказал более спокойным тоном:
- Ну, так как же насчет мальчика?
- О, знаете ли, мистер Бамбл, - отозвался гробовщик, - я плачу немалый
налог в пользу бедных.
- Гм! - сказал мистер Бамбл. - А дальше что?
- А вот что, - ответил гробовщик: - я думал, что если я столько плачу в
пользу бедных, то, стало быть, имею право извлечь из них как можно больше,
мистер Бамбл. И... и... кажется, я сам возьму этого мальчика.
Мистер Бамбл схватил гробовщика под руку и повел его в дом. Мистер
Сауербери в течение пяти минут договаривался с членами совета, и было
решено, что Оливер отправится к нему в тот же вечер "на пробу".
Применительно к приходскому ученику это означало следующее: если хозяин
после короткого испытания убедится, что может, не слишком заботясь о питании
мальчика, заставить его изрядно работать, он вправе оставить его у себя на
определенный срок и распоряжаться им по своему усмотрению.
Когда маленького Оливера привели в тот вечер к "джентльменам" и
объявили ему, что он сегодня же поступает в услужение к гробовщику, а если
он вздумает пожаловаться на свое положение или когда-нибудь вернуться в
приход, его отправят в плавание либо прошибут ему голову, - Оливер выказал
так мало волнения, что все единогласно признали его закоснелым юным негодяем
и приказали мистеру Бамблу немедленно его увести.
Вполне естественно, что члены совета должны были скорее, чем кто-либо
другой, прийти в величайшее и добродетельное изумление и ужас при малейших
признаках бесчувственности со стороны кого бы то ни было, но в данном случае
они несколько заблуждались. Дело в том, что Оливер отнюдь не был
бесчувственным; пожалуй, он даже отличался чрезмерной чувствительностью, а в
результате дурного обращения был близок к тому, чтобы стать тупым и угрюмым
до конца жизни. В полном молчании он принял известие о своем назначении,
забрал свое имущество - его не очень трудно было нести, так как оно
помещалось в пакете из оберточной бумаги, имевшем полфута длины, полфута
ширины и три дюйма толщины, - надвинул шапку на глаза и, уцепившись за
обшлаг мистера Бамбла, отправился с этим должностным лицом к месту новых
терзаний.
Сначала мистер Бамбл вел Оливера, не обращая на него внимания и не
делая никаких замечаний, ибо бидл высоко держал голову, как и подобает
бидлу, а так как день был ветреный, маленького Оливера совершенно скрывали
полы шинели мистера Бамбла, которые развевались и обнажали во всей красе
жилет с лацканами и короткие коричневые плюшевые штаны. Но, приблизившись к
месту назначения, мистер Бамбл счел нужным взглянуть вниз и убедиться, что
мальчик находится в должном виде, готовый предстать перед новым хозяином;
так он и поступил, скроив надлежащую мину, милостивую и покровительственную.
- Оливер! - сказал мистер Бамбл.
- Да, сэр? - тихим, дрожащим голосом отозвался Оливер.
- Сдвиньте шапку на лоб, сэр, и поднимите голову!
Хотя Оливер тотчас же исполнил приказание и свободной рукой быстро
провел по глазам, но когда он поднял их на своего проводника, в них блестели
слезинки. Мистер Бамбл сурово посмотрел на Оливера, но у того слезинка
скатилась по щеке. За ней последовала еще и еще одна. Ребенок сделал
неимоверное усилие, но оно ни к чему не привело. Вырвав у мистера Бамбла
свою руку, он обеими руками закрыл лицо и заплакал, а слезы просачивались
между подбородком и костлявыми пальцами.
- Вот как! - воскликнул мистер Бамбл, останавливаясь и бросая на своего
питомца злобный взгляд. - Вот как! Из всех неблагодарных, испорченных
мальчишек, каких мне случалось видеть, ты, Оливер, самый...
- Нет, нет, сэр! - всхлипывая, воскликнул Оливер, цепляясь за руку,
которая держала хорошо знакомую ему трость. - Нет, нет, сэр! Я исправлюсь,
право же, я исправлюсь, сэр! Я еще очень маленький, сэр, и такой... такой...
- Какой - такой? - с изумлением спросил мистер Бамбл.
- Такой одинокий, сэр - Очень одинокий! - воскликнул ребенок. - Все
меня ненавидят. О сэр, пожалуйста, не сердитесь на меня!
Мальчик прижал руку к сердцу и со слезами, вызванными неподдельным
горем, посмотрел в лицо спутнику.
Мистер Бамбл с некоторым удивлением встретил жалобный и беспомощный
взгляд Оливера, раза три-четыре хрипло откашлялся и, пробормотав что-то об
этом "надоедливом кашле", приказал Оливеру осушить слезы и быть хорошим
мальчиком. Затем он снова взял его за руку и молча продолжал путь.
Когда вошел мистер Бамбл, гробовщик, только что закрывший ставни в
лавке, делал какие-то записи в приходно-расходной книге при свете унылой
свечи, весьма здесь уместной.
- Эге! - сказал гробовщик, оторвавшись от книги и не дописав слово. -
Это вы! Бамбл?
- Я самый, мистер Сауербери, - отозвался бидл. - Ну вот! Я вам привел
мальчика.
Оливер поклонился.
- Так это и есть тот самый мальчик? - спросил гробовщик, подняв над
головой свечу, чтобы лучше рассмотреть Оливера. - Миссис Сауербери, будь так
добра, зайди сюда на минутку, дорогая моя.
Из маленькой комнатки позади лавки вышла миссис Сауербери. Это была
невысокая, тощая, высохшая женщина с ехидным лицом.
- Милая моя, - почтительно сказал мистер Сауербери, - это тот самый
мальчик из работного дома, о котором я тебе говорил.
Оливер снова поклонился.
- Ах, боже мой! - воскликнула жена гробовщика. - Какой он маленький!
- Да, он, пожалуй, мал ростом, - согласился мистер Бамбл, посматривая
на Оливера так, словно тот был виноват, что не дорос. - Он и в самом деле
маленький. Этого нельзя отрицать. Но он подрастет, миссис Сауербери, он
подрастет.
- Да что и говорить! - с раздражением отозвалась эта леди. - Подрастет
на наших хлебах. Я никакой выгоды не вижу от приходских детей: их содержание
обходится дороже, чем они сами того стоят. Но мужчины всегда думают, что они
все знают лучше нас... Ну, ступай вниз, мешок с костями!
С этими словами жена гробовщика открыла боковую дверь и вытолкнула
Оливера на крутую лестницу, ведущую в каменный подвал, сырой и темный,
служивший преддверием угольного погреба и носивший название кухни; здесь
сидела девушка, грязно одетая, в стоптанных башмаках и дырявых синих
шерстяных чулках.
- Шарлотт, - сказала миссис Сауербери, спустившаяся вслед за Оливером,
- дайте этому мальчику остатки холодного мяса, которые отложены для Трипа.
Трип с утра не приходил домой и может обойтись без них. Надеюсь, мальчик не
настолько привередлив, чтобы отказываться от них... Верно, мальчик?
У Оливера глаза засверкали при слове "мясо", он задрожал от желания
съесть его и дал утвердительный ответ, после чего перед ним поставили
тарелку с объедками.
Хотел бы я, чтобы какой-нибудь откормленный философ, в чьем желудке
мясо и вино превращаются в желчь, чья кровь холодна как лед, а сердце
железное, - хотел бы я, чтобы он посмотрел, как Оливер Твист набросился на
изысканные яства, которыми пренебрегла бы собака! Хотел бы я, чтобы он был
свидетелем того, с какой жадностью Оливер, терзаемый страшным голодом,
разрывал куски мяса! Еще больше мне хотелось бы увидеть, как этот философ с
таким же наслаждением поедает такое же блюдо.
- Ну что? - спросила жена гробовщика, когда Оливер покончил со своим
ужином; она следила за ним в безмолвном ужасе, с тревогой предвидя, какой
будет у него аппетит. - Кончил?
Не видя поблизости ничего съедобного, Оливер ответил утвердительно.
- Ну так ступай за мной, - сказала миссис Сауербери, взяв грязную,
тускло горевшую лампу и поднимаясь по лестнице. - Твоя постель под
прилавком. Надеюсь, ты можешь спать среди гробов? А впрочем, это не важно -
можешь или нет, потому что больше тебе спать негде. Иди! Не оставаться же
мне здесь всю ночь!
Оливер больше не мешкал и покорно пошел за своей новой хозяйкой.