мысли.... в руку
Семен наспех застегнул штаны, натянул халат на голое тело и вышел из ординаторской. Молча. Даже не оглянулся. Андрей Евгеньевич не мог этого видеть, но знал, что так оно и есть. Он продолжал сидеть на диване спиной к двери в позе человека, съевшего слишком много за праздничным столом, пресыщенного и уставшего. Когда в последний раз Быков испытывал такое? Когда в последний раз он оставался ни с чем... добровольно? Даже для отношений с
Кисегач было характерно игнорирование всех ее головных болей - и даже тех, что были реальными. От этого еще никто не умер, верил доктор, раз за разом продолжая гнуть свою линию в сексе.
Он медленно перевел взгляд на ботинки, стоявшие слева - Лобанов даже не обулся...
Кабинет утонул в тишине. Больше всего главный терапевт боялся, чтобы кому-то не стало плохо прямо сейчас. Чтобы не пришлось видеть все эти отвратные лица, слышать их жалобы и причитания. Он не хотел садиться за убийство, но именно безжалостная, кровавая экзекуция ждала бы его пациентов, попытайся они стать частью этой ночи! Надо срочно в душ, пока агрессия самца в период гона не начала лезть через уши. Быков, следуя удачному примеру, поднял с пола свой скомканный халат, натянул его на голое тело и вышел в коридор. Неровным шагом
доплелся до душевой, окутанной едким запахом хлорки, наспех снял одежду, оставил ее неряшливо валяться на покрытом толстыми трещинами кафельном полу и встал под холодные струи. Нужно было подождать от силы минуту, пока вода в распылителе станет теплой, но на еще один акт терпимости его бы попросту не хватило. Свет так и остался выключенным, чтобы не привлекать внимание дежурящих медсестер. Видеть никого не хотелось... даже себя.
Ванная комната в больнице - помещение, от которого веет угрюмостью, хоть внешне все выглядит белым, чистым и стерильным. Круглые сутки она несет на себе отпечаток болезней, шлейф от которых, подобно цепкому вирусу, ежедневно заносится туда медперсоналом. Душевая стандартно занята в течение дня, переполнена желающими помыться вечером... В остальном, хоть высовывай голову в форточку и вой, расхаживай голяком, бейся головой о все ту же воняющую хлоркой стену, царапай ее... Приводи медсестричку и трахай. А хочешь - интерна, если
сможешь уболтать...
Напор, наконец-то, стал теплее. Тело вздрогнуло. Стало хорошо. Быков любил отсылать своих юных подопечных в больничный душ с различными "дружескими" советами в целях глумливой профилактики, но сам не особо жаловал эту часть больницы. Из-за той самой унылости, резкого запаха, убогих трещин и "болезненных" ощущений. Сейчас ему было фиолетово - глубоко и всерьез. Он медленно провел рукой по подтянутому животу и опустил ее ниже...
Нельзя сказать, что вечер начался неожиданно. Все было предсказуемо и под контролем. Он знал, что Семен согласится на осмотр. В этом была стопроцентная уверенность еще и потому, что была стопроцентная готовность настоять на своем и даже надавить. Советы Купитмана о чуткости и понимании оказались определенно ценными, но, увы, бесполезными. И если бы Сема не согласился на все эти "потрогать-помацать" под предлогом мед контроля, пришлось бы и впрямь зажимать его где-то в темном углу и лапать за коленки, во имя доблестной цели - налаживания тактильного контакта! Потому что или так, или никак. Мотать сопли на кулак, волочиться за кем-то, преданно смотреть в глаза и пускать слюни - не те таланты, которыми Быкова наделили небеса. Против себя не попрешь. Быков решил "пойти ва-банк" и разобраться с дилеммой в один присест. Разобрался. А потом настала откровенность, на которую он подписался добровольно. И, не кривя душой, мог бы согласиться с тем, что действительно хотел ее и даже не из-за ситуации "баш на баш". В своей откровенности доктор видел то самое проявление искренности и участия.
Затем все пошло совсем не по сценарию. Он поддался импульсу и поцеловал
Лобанова. И тот ответил... Вопреки ожидаемому сопротивлению, грубости и даже обиде.
Он поцеловал в ответ!
От нервного, боязливого статуса "неприкосновенности" они резко перешли к статусу "вседозволенности". Впали в непозволительные крайности. Все промежуточные рубежи были оставлены позади, пройдены со скоростью света. И
если Андрей Евгеньевич упивался доверием и принадлежностью, то Семен впал в панику... Чего и следовало ожидать. Возможно, надо успокоиться, смириться с ситуацией. Ведь главная задача - заставить Лобанова не шарахаться от Быкова -решена на отлично. Всё остальное - дело времени. Всё, конечно же, будет хорошо...
Тогда почему так гадко на душе? Почему Быков ощущает себя пятнадцатилетней школьницей, которая рассказала понравившемуся мальчику о своих самых сокровенных секретах, дала прочитать свой дневник, который трепетно заполняет цветными ручками, игнорируя век интернета и Live-журналов, а мальчик все равно не захотел на ней жениться. Почему он чувствует себя... отвергнутым? Наверное, стоит признать, что этот вечер изначально начался под эгидой противостояния, когда каждый из них вел свою игру и каждый проиграл. Потому что так бывает всегда: люди проигрывают, если вступают в конфронтацию, ведомые не чувствами, а умом. Это, пожалуй, один из самых больших недостатков отношений между мужчинами - не всеми, но особого склада. Они изначально не запрограммированы природой на "сдаться и подчиниться". Изначально не приемлют роль пассива ни в физических, ни в моральных аспектах. И вот теперь, как два дурака, разбредшись по разным крылам больницы, они стоят в душе, удовлетворяя самих себя. Сходят с ума от желания... Интересно, какие картины прокручивает в своем воображении Семен? Кого он представляет, лаская себя? Он все там же, на диване или фантазия приобрела очертания его квартиры? Он следует своей упертости и держит в голове образ Оли, привычно услащая хрупкое тело, или плюнул на условности, позволил себе расслабиться и представил нужного человека... Потому что какая
разница? Его ведь все равно никто не увидит. Так почему бы не быть честным с самим собой?
Быков сделал глубокий вздох перед кульминацией. Оперся о стену, стоя на ватных ногах, словно спринтер, преодолевший выматывающий забег. На руку попало немного теплой, прозрачной спермы. Он подставил ее под льющуюся воду и смыл. Мысли прояснели, успокоились. Перестали скакать в голове неугомонными ирландскими танцорами. Мысли перестали мучать. Господи, он никогда в жизни не обдумывал так много вещей одновременно, занимаясь... этим делом! Он бы даже улыбнулся данному открытию, если бы не пребывал в туманном состоянии невесомости и опустошенности.
Выйдя нагишом из кабинки, врач по-хозяйски подошел к шкафчику Купитмана, набрал нужный код на замке и отворил дверцу. Своего шкафчика он не имел - как-то не сложилось. Мало того, всегда считал, что друг Ваня не будет против товарищеского раздела имущества. Очень самонадеянно, но его это не смущало. Регулярно сменяемый код не останавливал от посягательств на белые махровые полотенца, заботливо меняемые чистюлей-венерологом. Таким чистюлей, что ужасная во всех отношениях ванная комната все же использовалась им регулярно и даже по назначению.
Быков тщательно вытерся и закинул полотенце на дно шкафчика. Можно было, конечно, повесить его аккуратно на крючок, но как тогда Купитман догадается, что им уже пользовались? До момента следующего вытирания полотенце, разумеется, высохнет. Зачем же заметать следы и лишать друга возможности праведно позлиться и душевно попсиховать? Подняв с пола одежду и на ощупь проверив, не пролежала ли она в разбрызганной на полу воде, доктор оделся. Вышел в коридор и пошел назад в ординаторскую.
- Андрей Евгеньевич, вы здесь? Кому-то стало плохо?! - озабоченно спросила медсестра, идущая ему на встречу со стаканчиком кофе в руках.
- Оксана, ты не поверишь, кому-то сегодня стало почти очень хорошо...
- То есть как? - девушка остановилась и уставилась на удаляющуюся спину заведующего.
- Иди спать, Ксюша... - ответил, не поворачиваясь, Быков и даже не заметил, что только что "собственноручно" дал медсестре указание на отдых, а не ударный труд до полного изнеможения, как он делал это всегда. Девушка быстро зашагала по гранитному полу и, кажется, в ее поступи слышались радостные нотки. Впрочем, о ней было забыто в пределах одной минуты. Его высокая, сухопарая фигура медленно скрылась в полумраке больницы, освещенной
лишь тусклыми дежурными лампами.
Завернув за угол, Быков вышел к "парадной" части терапевтического и замер. В метрах пяти от него стоял Лобанов, держа в руках небольшую бутылку с водой, которую, наверняка, купил в автомате. Один из светильников постоянно мигал и противно потрескивал, систематично ввергая помещение в блеклый полумрак. Волосы Семена все еще оставались влажными и растрепанными, по-прежнему одетый на голое тело халат в некоторых местах был мокр и приставал к телу темными пятнами. Он так сильно мучился жаждой, что, спеша купить воды, решил вытереться наспех? Или же он делает так всегда? Ходит мокрый после душа, позволяя влаге высохнуть самостоятельно... В тот момент Лобанов был похож на самого себя, как никогда прежде. Неряшливый и безразличный.
Быков встал в привычную для себя позу, запрятав руки за спину и расставив ноги на ширине плеч. Он смотрел прямо, со вниманием и интересом, как если бы перед ним было старинное полотно из парижского Лувра, а не его самый безнадежный интерн. Семен тоже не отводил взгляда. После освежительных процедур им обоим есть о
чем поговорить, но в умах обоих тлеет четкое понимание: слова, на самом деле, не нужны. Они продолжали смотреть друг другу в глаза, ведя немой диалог. Без слов. Без единого звука.
Им уже есть, о чем помолчать...
Семен, ища оправдания, неловко перевел взгляд на бутылку, как будто давая понять, что ее нужно выпить, поэтому он вынужден откланяться, ведомый этой важной миссией. Слегка ударил ладонью о холодный, пластиковый бок, вновь посмотрел на Андрея Евгеньевича и ушел. Ему все еще сложно играть на равных, но он уже держится неплохо. Быков постоял так еще немного, борясь с желанием пойти за ним следом и довести до логического завершения непредсказуемо начавшуюся ночь. Но здравый смысл взял верх. Он повернул налево и зашел в ординаторскую. Любимый диван ждал его там же. Доктор развалился на нем, положа ладонь на лоб. Время текло медленно, подобно кисельным рекам из сказок. Прошедшие полчаса, казалось, растянулись до бесконечности, так, что алый рассвет вот-вот обозначился бы за окном. Быков убрал ладонь от лица, посмотрел на красные цифры электронного циферблата - было не позже трех часов ночи, точнее - 2:28. Зевнул. В поле его зрения попали две чашки с остывшим
чаем, покорно стоявшие там же, где Семен их и оставил. Он приготовил чай! Все выглядит так, словно их договор о рабстве все еще в силе. В таком случае, нужно уровнять счет. Андрей Евгеньевич поднялся, устало оглядел комнату, пытаясь определить, где чьи вещи, поднял одежду Лобанова, его ботинки и пошел в вип-палату.
Жалюзи на большом окне были закрыты - Семен все же сообразил, что остальным видеть, как врач спит где-то еще, кроме ординаторской, не стоит. Быков подошел к двери, занес руку, чтобы постучать и остановился. Если Лобанов уже спит, то стук его разбудит, если же не спит, то есть угроза застать его врасплох за занятием неподобающим, или же просто голым. Плюнув на условности, понимая, что видел у Семена все, что только можно и даже больше, а неподобающие занятия вошли у них в привычку, Быков смело открыл дверь и вошел.
Ничего не произошло. Парень спокойно лежал на спине и еле слышно похрапывал. Его грудная клетка мерно поднималась и опускалась. Он действительно спал. Не нужно быть врачом, чтобы определить это по косвенным признакам. Андрей Евгеньевич поставил ботинки у кровати, повесил одежду на спинку и задумчиво посмотрел на Семена...
"- Вы хотя бы спите...
- Мне очень хочется, чтобы и ты спал."
Может, выйти сегодня утром пораньше, стать у вип-палаты и затыкать рот любому придурку, желающему пошуметь около нее? Тогда доктора Быкова посчитают ненормальным окончательно и безапелляционно. Нет. Все-таки репутация - штука дорогая, а то и бесценная - во всяком случае, если речь идет о твоем интеллекте.
" Прости, Семен, усыпить я тебя усыпил, но стеречь твой сон не могу. Пока..."