Глава двенадцатая. «Взгляни, взгляни в глаза мои суровые...»
Дело пошло быстрее быстрого.
У Васи отобрали усы и мешок, сунули всё это в несгораемый шкаф и замкнули секретным ключом. Потом строго взяли за плечо и отвели в какую-то мрачную комнату.
- Посидишь, - сказали и заложили дверь засовом.
Вот как повернулось дело. Никак не думал Вася, когда приклеивал усы, что это его погубит. Никак не думал, что зря сажает Матроса в мешок. Печальный стоял теперь Вася посреди комнаты, узенькой, как шкаф-гардероб.
На деревянной лавке, которая тянулась вдоль стены, сидел человек с лицом неспелого цвета и что-то мычал. Вася не сразу понял, что человек поёт, но постепенно стал различать слова: Взгляни, взгляни в глаза мои суровые, Взгляни, быть может, в последний раз...
Вася поглядел в глаза певцу, но ничего особо сурового в них не увидел - так, серая муть, голубая чепуха.
- Ты кто такой? - спросил вдруг певец тяжёлым голосом. - А ты? - насторожился Вася.
- Чего? Кто я такой? Да если я скажу, ты умрёшь от страха! Меня вся Тарасовка знает! Понял? Туши свет! - А меня все Сычи знают. - Туши свет! Меня Рашпиль знает! Я знаешь кто? - Кто?
Тут человек, которого знала вся Тарасовка, наклонился к Васе и сказал таинственно: - Я - Батон! Слыхал?
- Слыхал, - сказал Вася, хотя ничего подобного он раньше не слышал. - То-то! - грозно сказал Батон. - Туши свет! - А я знаешь кто? - Кто? - Я Вася Куролесов! Слыхал?
- Слыхал, - неожиданно сказал Батон и протянул руку. - Здорово!
Вася подал руку, и тут же Батон сжал её с оглушительной силой. Вася поднатужился и тоже крепко сжал батонскую руку. Тот ещё напрягся, и Вася поднадавил. Они жали руки с такой силой, что, окажись там, внутри рукопожатия, медный шарик, он бы, конечно, расплющился.
От напряжения рыхлое лицо Батона налилось кровью. Он был и вправду похож на большой белый батон, одетый в брюки. Живот его был кругл, а голова маленькая, как и полагается батону.
- Тебя за что взяли? - спросил он, отъединяя свою руку от Васиной. - За поросят.
- Я тоже, помню, как-то на телятах погорел. А сейчас сижу по глупости: одному пинджаку рога посшибал. - За что же? - спросил Вася. - Он мне на ногу наступил.
Вася невольно поглядел на эту ногу и увидел, что нога очень крупная, в ржавых ботинках на микропоре. Подробно осмотрев ногу, стал Вася оглядывать комнату. Скучной оказалась комната: стены её окрашены были коричневой краской, а высоко под потолком вполнакала горела маленькая электрическая лампочка. Она немного помигала и потухла. И тогда Вася понял, что на улице уже вечер, целый день прошёл и принёс одни неприятности.
Стало совсем темно. Через узкое окошко не видно было ничего, чуть-чуть в нём серело, и слышен был какой-то невнятный шум и гудок далёкой электрички.
«Погиб я, - думал Вася, ложась на лавку, - теперь никак не докажешь, что я не вор. Матрос в мешке - вот что меня доконало. Эх, грустные дела».
Вася представил, как будет плакать мама Ев-лампьевна, выйдя его провожать в дальнюю сибирскую дорогу, станет махать платочком и совать ему в руки узелок с ватрушками.
Тихо-тихо, чтобы не услышал Батон, стал Вася плакать, и сквозь слезы замычал он песню: Взгляни, взгляни в глаза мои суровые, Взгляни, быть может, в последний раз...