Глава III
Джейк помахал мне рукой на прощание.
Я чувствовал на себе теплый взгляд, и это помогало отвлечься. Хотелось поделиться с отцом новостью о друге. Я представлял радость, бликами танцующую в его глазах, и, возможно, облегчение...
Пыль дороги бродила не в такт моим шагам, повинуясь ветру. Солнце светило ярко, напыщенно, тьма была ему скромным дополнением, но настоящим хозяином острова будто был воздух.
Насмешливо наблюдая за борьбой тени и света, он был свободен от них, ветрами снуя по всему Эвервуду.
Темнота для меня изменилась. Теперь я был ее воплощением, но еще очень и очень сырым, неотесанным. Неоперенным птенцом, кричащим в беспомощной попытке взлететь.
Я уверенно направился домой, борясь с колом в сердце. Шаги были твердыми, но дерганными, с легким тремором. Множество волокон пульсировало и сокращалось, подкашивая колени.
Картина плачущей матери уже предстала перед глазами. Опухшие веки, дорожки слез и сухая кожа, разъеденная этой жидкой солью.
Дом был все тем же, но цветы уже день никто не поливал, и все они опустили свои листья, преклоняя стебли перед летним зноем. Птицы на заднем дворе кудахтали и крякали, коза блеяла, а я смотрел в их сторону с пожирающим безразличием.
Машинально, я налил всем воды, откладывая возвращение в наше ранее уютное гнездышко. Каждая щепка там напоминала отца, но что хуже — там мама, которую мне трудно успокоить, и которая лишь будет драть мою рану своим горьким плачем.
Но деться было некуда. Небесное светило уже обнажило зубы в ехидной ухмылке, сжигая черные волосы под своими лучами. Поэтому я пошел домой.
Я разулся и направился в комнату. Хотелось рухнуть в мягкие подушки у дивана и лежать так рядом с кошками. Тоска была слишком противной, чтобы ее терпеть.
Забавно, но в доме не было ничего недоделанного и забытого. Ни одного торчащего гвоздя или скрипящей доски — папа ничего не оставлял на потом. Будто боялся, что не успеет чего-то, и в то же время жил неторопливо, вечерами подолгу засиживаясь в кресле из резной белой кости со стаканом виски.
Все бы отдал за еще один такой вечер.
Всхлипы матери стали тише и чаще, и, хоть мне и не хотелось окончательно впадать в уныние, я пошел ее утешать.
Но обычные слова поддержки не успели сорваться с губ.
На диване лежала мама, влажными губами целующая шею белого мужчины. Волосы его были такими же белоснежными, как и кожа, а кровавые глаза с томным весельем уставились на меня. Он двигался плавно и быстро, словно был древним змеем, и ни капли не смущался моего присутствия.
Отведя взгляд, он варварски впился в ее губы, рукой хищно сжимая правую грудь.
Их жестокий тандем отражался в моем стеклянном взгляде, извиваясь и наслаждаясь близостью. Они будто меня не замечали. Нет. Мать была не в себе, а вот альбиноса, похоже, все устраивало.
Я стоял, как вкопанный, смотря будто глазами отца. Мне не хотелось видеть этот кошмар, но тело не слушалось, отказываясь двигать хоть одной частью.
Вдруг мама обмякла, животом приложившись к дивану, и я рванул вперед в страхе, что с ней что-то случилось.
Меня остановила элегантная светлая рука.
— Тише, тише... С ней все в порядке, - голос незнакомца был странный, звучавший будто отовсюду.
— Что ты с ней сделал?! – Я осматривал маму, лежавшую будто без чувств, стараясь разбудить ее трясущейся рукой.
Рыжие волосы растеклись по подушке, а голова бесчувственно упала на светлое веснушчатое плечо. Она была как фарфоровая статуэтка – элегантная и хрупкая, но очень красивая.
— Ничего особенного, - мужчина ухмыльнулся. – Думаю, скоро она вернется в привычное тебе состояние души и навряд ли что вспомнит... Очень уж странна ее вторая личность, - он ткнул пальцем в небольшой шрам на моей шее, - ведь так?
Я поежился. То ли от жестокой правды, которую мы пытались забыть, то ли от жуткого голоса, звучавшего словно сразу в моей голове.
— А ты не похож на них, - голос незнакомца стал обычным, и он слегка склонил голову, меня изучая. – На родителей.
— К-кто ты?!.. – Я хрипло рявкнул ему со слезами на глазах.
Альбинос мягко моргнул и расплылся в улыбке.
— Эллиот Хэмилтон, глава Эракситы. Такой ответ тебя устроит? – Он надевал обратно штаны, строгие и элегантные, как и он сам. Противный и изысканный, как с иголочки. Гадкий змей. – Ну... может, еще увидимся, Билли...
Я всхлипнул, ища глазами что-то тяжелое, и кинул в него книгу, затем набросившись на мужчину и начав колотить его руками.
Тот мягким порывом ветра скинул меня с себя так, что я кубарем покатился по полу.
— Тише, юнец. Ты же не хочешь, чтобы тьма умерла в тебе? – Он сверкнул глазами и растворился в воздухе.
Я рванул к нему, но Хэмилтон уже исчез.
Колени стукнулись об деревянный пол, и с десяток минут не поднимались. Мысли роились черным клубком, и все, что я потом смог сделать — укрыть маму пледом и уйти к себе.
Все стало таким странным. Так резко. Так страшно.
Я ненавидел перемены всей душой и переносил каждую очень болезненно. Не найдя покоя в доме, я вышел обратно на солнце, сменив, разве что, одежду.
Копошня в саду мало привлекала, хотелось чего-то странного, страшного, увлекательного. Того, что могло стереть изображение перед глазами.
Мог ли я перекрыть его... болью?
Ноги разогнались и даже сыпучий песок не мешал просыпающейся злости разливаться в скорости. Ярость, ненаправленная и слепая, разлилась по сосудам, затмевая разум.
Не таких эмоций я хотел, но они были, и, более того, поглощали с ужасающей силой.
Центр поселения был невелик и несуразен: таверна стояла рядом со школой, а фонтан в центре площади был больше похож на цветущую лужу, чем на украшение. Люди ходили туда-сюда, иногда просто останавливаясь полюбоваться солнцем.
Какие-то пьянчуги с грохотом вылетели из таверны, разливая пиво. За ними с хохотом выбежали знакомые глазу подростки. Хозяин пивнушки с матами выпинывал веселых проказников.
— Эй, эй, малыш, а ты что, от мамки сбежал? – пухленький паренек с грязно-коричневыми волосами прошел рядом, показывая язык. Одет был, как голодранец, но едой, кажется, обделен не был. – Не страшно тут такому малявке?
— А что, обидишь? – Я хитро сощурился, наклоняя голову, но парень, к моему сожалению, ушел, лишь головой покачав. В нем не было той умалишенности, что я увидел в Мэтте.
Я сел около фонтана, следя за людьми и изучая их поведение. Даже слегка задремал, проваливаясь в душные воспоминания. На душе было липко и противно. Хотелось сбежать куда подальше.
Лес.
Я резко открыл глаза от этой идеи, уже направляясь к границе деревьев.
Можно было ходить где угодно. Но не в лесу. Он являлся темной и запретной зоной, куда не проникал свет. Ходили слухи о чудовищах, в нем обитавших, но был один интересный и устрашающий факт – никто из людей, ступивших в темную часть, не вернулся.
Туда мне и надо было.
Я уже бежал, обрывая рубашку, пачкаясь в грязи, но стремясь всей сущностью во тьму.
Уже началась «волшебная» часть чащи, и трава подсвечивалась от каждого моего шага, будто взвизгивая. Я не обращал внимания и бежал дальше, создавая какофонию из непонятных звуков местных духов и был уже близок к тьме.
Чувства обострились, сердце трепыхалось подобно птичьему, но крыльев на спине не было. Что-то сбило меня, и я с хрустом ударился о дерево, сплевывая кровь. Дрожь пробила тело, парализуя каждую клетку болью. И только лишь от попытки вернуть воздух в легкие.
Это оно.
Нужно еще.
Я резко вздохнул, расставляя ребра по местам. Что-то смотрело на меня горящими глазами. Уши заложило от громоподобного рыка.
Нечто направилось ко мне, освещенное разве что своими шагами. Я ощутил горячее дыхание откуда-то сверху, а потом оно пропало, рассеяв тьму в округе.
Но я ее все еще чувствовал.