Небесная музыка

Каждое утро ко мне приходят одни и те же мысли – о музыке. И я принимаюсь судорожно искать телефон, чтобы напеть ту мелодию или записать те слова, которые возникли в моей голове вместе с восходом солнца. Если я не успеваю сделать это в течение пары минут после того, как проснулась, то забываю. Иногда я делаю судорожные пометки в блокноте или на клочке газеты – потом не всегда разберешь, что я хотела сказать самой себе.

Вдохновение приходит ко мне с восходом солнца. Возможно, мое вдохновение и есть солнце. Горячее, яркое, похожее на огромный одуванчик, прилепленный на небо.

Это странно, но я не знаю иного вдохновения, кроме как утреннего. Только утром ко мне приходят идеи, как будто их посылают свыше, а я должна успеть запомнить их, чтобы подарить миру. Иногда, открывая глаза и находясь в пограничном состоянии, я слышу целые композиции: они поются моим голосом, их инструментальное  исполнение –  отменное, слова – глубокие, а аранжировка – идеальная. Но это бывает очень редко. Чаще я слышу обрывки мелодий, исполняемых, как правило, на гитаре, или же слова, которые могут легко лечь на музыку.

Мне нужно лишь успеть записать их. Иначе они забываются навсегда.

Я называю это внутренним радио. Небесным радио. Это мой секрет, который знают немногие. Я рассказываю о нем, только если дорожу человеком и хочу вывернуть для него свою душу наизнанку, словно говоря: «Вот она я какая, смотри. Вся душа – для тебя». Таких людей в моей жизни мало, но я рада, что они есть и что они со мной.

Иногда внутреннее радио молчит или работает со сбоями. Так бывает, когда в моей жизни что-то случается и эмоции берут верх над разумом. Так было, когда я болела и лежала в больнице. Так было, когда ушла бабушка, решив, что вечность – лучшее место, чем бренная земля, а следом за ней в самый последний и долгий путь отправился дедушка. Так было, когда я провалила экзамен в школу музыки Фэрланд1, в которую мечтала попасть с десяти лет.

В последний раз так было, когда я влюбилась.

Думала, что влюбилась.

Когда это произошло, внутреннее радио, вопреки словам о том, что любовь – это прекрасно и что чувства – лучший катализатор для творчества, замолчало. Музыка больше  не приходила ко мне, затаившись в глубине сердца.

И я, ослепленная любовью (или тем, что принимала за нее), думала, что лучшая  музыка – сердцебиение того, кто стал для меня особым человеком. А потом я и вовсе отдала ее в чужие руки, как бесхозного рыжего котенка.

Я отказалась от музыки. Я отказалась от своего сердца, потому как музыка была моим сердцем.

Все заканчивается в моем сердце.

Год назад
Раннее лавандовое утро. Терпкое. Яркое.

Солнце только взошло, но уже успело разлить нежную позолоту по сиреневому сонному небу. Сквозь незанавешенное окно лучи проникают в мою комнату и падают на стены, окрашивая в оранжевый цвет. Они осторожно касаются моей кожи, бегут по предплечью вверх, к самому лицу. Я медленно открываю глаза и тут же по привычке прислушиваюсь к себе.

Да. Есть. Работает.

Сегодня внутреннее радио играет изящную, но заводную мелодию, что-то вроде инди-рока – то, что нужно для раннего утра после нескольких часов сна. Слов нет, но меня завораживает гитарный рифф – он запоминающийся и легкий, как западный ветер. Музыка в голове будит меня, и я тотчас вскакиваю, хватаю с прикроватной тумбочки телефон, включаю диктофон и напеваю мелодию, услышанную внутренним слухом.

Я успеваю сделать это до того, как забуду. И теперь эта мелодия навсегда останется со мной. На моем лице появляется улыбка – может быть, услышанная мелодия станет основой для новой песни? И может быть, именно она принесет моей группе успех. Как знать?..

Возможно все, даже если ты до невозможности веришь в обратное.

Я тянусь вверх, разминая мышцы, выгибаю спину до хруста и, не переодеваясь, в длинной белой футболке иду в ванную комнату. Умываю лицо прохладной водой, слишком поздно вспоминая, что нужно было использовать специальную пенку, подаренную Кирстен, моей подругой и соседкой по квартире, и, прежде чем взять в руки зубную щетку, включаю на телефоне песню из своего плей-листа – каждое утро делаю это наугад, повторяя традицию, заведенную дедушкой в далеком детстве. Зубы нужно чистить в течение всего времени, пока играет песня – тогда они будут белые и здоровые. Кроме того,  дедушка считал, что утренняя песня определяет весь день: если она будет веселой, то и день пройдет весело, а если грустной или печальной – то и день не задастся. Дедушка был фаталистом и действительно верил в это, но я считаю, что он был не прав. Каждый из нас свободен в своем праве творить судьбу по своему усмотрению.

Я далека от идеи предопределения.

Играет старая композиция – мелодичное регги с цепляющим жизнерадостным мотивом. Приятный глубокий тембр поет о золотом пляже на берегу лазурного моря и свободе. Я чищу зубы мятно-клубничной пастой, пританцовываю на месте в такт музыке и поглядываю в зеркало, пытаясь понять, нужно ли мыть голову или можно сделать это завтра. Длинные, чуть вьющиеся волосы пушатся после сна, и я сама себе напоминаю медно-красный одуванчик. Мой натуральный цвет – ярко-рыжий, отдающий на солнце в огонь. Изредка я пытаюсь пригладить волосы, используя разные средства, однако их, как правило, хватает ненадолго. Да и россыпь веснушек так просто не затонируешь.

Я ставлю зубную щетку в свой стаканчик и смотрю на время: все в порядке, у меня уйма времени, и я даже успею позавтракать. Финальная экзаменационная неделя подходит к концу, и сегодня меня ждет сдача финального проекта по гармонии и экзамен по специализации – это мой шестой семестр в школе искусств Хартли. Я учусь на факультете музыкального мастерства по классу гитары. Вроде бы я готова по обоим предметам, однако напряжение все равно есть.

–    Санни! Ты не представляешь! – крик застает меня врасплох. Телефон падает из руки прямо на кафель. Сердце на миг замирает. Я тотчас хватаю мобильник и осматриваю со всех сторон – не разбился ли? Но нет, работает, и я облегченно выдыхаю. Только трек вдруг переключается, и вместо заводного регги начинает играть мрачная неспешная музыка с депрессивным, надрывным вокалом:

«Музыку требует тишина, – поет солист, и в его голосе слышится удручающая безысходность. – Но мои руки завязаны, голос пуст...»

Я спешно выключаю песню и поворачиваюсь к подруге.

–    Все в порядке? – спрашивает Кирстен, которая, судя по всему, только пришла домой, и, не дожидаясь моего ответа, продолжает восторженно:

–    Суперновость! Эми проведет нас на «Ред Лордс»... угадай, куда?! В супервип!

Представляешь?!

Кирстен смеется и начинает прыгать от переполняющих ее эмоций, и ее высоко завязанный светло-русый хвост, кончик которого окрашен в малиновый, начинает смешно подпрыгивать вместе с ней. Порой она – сущий ребенок.

–    Серьезно? – выдыхаю я недоверчиво. – Ты шутишь?!

–    Да нет же, нет! Я же говорила тебе, что мать Эми работает в агентстве, которое привозит «Лордов»! Она обещала провести нас туда! – последнее слово она произносит с благоговением. И я ее понимаю.

«Туда» – это супервип, особое место между фан-зоной и сценой, там, где стоит техника и молчаливые суровые секьюрити. Место, откуда кажется, что музыканты выступают только для тебя одного.

–    Круто, это действительно круто, – улыбаюсь я, несколько ошарашенная новостью.

Но, черт побери, какая же она приятная!

Кирстен хватает меня за руки и заставляет прыгать вместе с собой, смеясь в голос:

–    Это невероятно круто, детка!

Она хлопает в ладони, как ребенок, увидевший рождественский пирог. Ее светло-голубые глаза горят от восторга. Подозреваю, что мои – только медово-карие – тоже.

«Ред Лордс» –...крутая рок-команда, которая входит в топ-5 любого уважающего себя любителя современной тяжелой музыки. Рок-звезды. Настоящие идолы. Мы опоздали с нормальными билетами на их концерт – я имею в виду в фан-зону, потому что сидячие места никому не сдались, а тут такой сюрприз от Эми, нашей общей подруги. В большей степени она подруга Кирстен, потому как они вместе учатся на модном новом факультете
«Композиция в кино». В Хартли мы почти не пересекаемся, только обедаем вместе.

Эми и Кирстен с ума сходят по «Лордам» уже несколько лет, хоть обе с детства занимались игрой на фортепиано и, казалось бы, должны любить совсем другую музыку, классическую, а не мощный рок. Я легко могу назвать их обеих помешанными на этих парнях. Нет, мне они, конечно, тоже нравятся – не настолько, чтобы я состояла в закрытом фанатском обществе «Красные леди», но настолько, чтобы новость о том, где мы будем находиться на концерте, приятно будоражила.

Отлично, «Лорды», ждите меня. Мы нехило оторвемся, обещаю! Представляю, как посмотрит на нас Лилит – наша третья соседка, – когда узнает об этом. Лилит – будущая актриса, и она пренебрежительно относится к группам, подобным «Красным Лордам», зато обожает поп-музыку, особенно всех этих сладкоголосых мальчиков в бой-бендах.

Наша бурная радость продолжается недолго – я тащу Кирстен завтракать. Она варит кофе, а мне достается честь делать тосты и яичницу. Постепенно наша маленькая квартира  на втором этаже наполняется тягучим кофейным ароматом. Мы, болтая, садимся за стол. Я то и дело поглядываю на часы, а Кирстен с легкой душой рассказывает о том, как вместе с Эми ходила в клуб и подцепила какого-то жуткого парня с не менее жутким испанским акцентом, от которого с трудом отделалась. Подруга уже свободна – ее неделя финальных экзаменов закончилась быстрее, чем моя. Если я переживу сегодняшний день, то мой весенний семестр тоже закончится, и начнутся каникулы. Некоторые берут и летний семестр, но мне нужно подзаработать денег и немного отдохнуть от учебы.

Мы прощаемся – я оставляю грязную посуду на Кирстен и убегаю, решив, что волосы выглядят вполне прилично, особенно если их затянуть в хвост. За спиной у меня чехол с гитарой, моей девочкой «Арией»2, которую я безмерно обожаю и берегу, через плечо висит сумка. В голове – беспокойство, которое бывает только перед экзаменами.

Я выхожу из дома и, привычным жестом воткнув в уши наушники, быстрым шагом направляюсь в сторону метро по широкой дороге, вдоль которой тянутся невысокие кремовые дома. Мы с Кирстен и Лилит снимаем квартиру в Южном Карлтоне – тихом жилом райончике на юго-востоке от центра, затерявшемся между общественным Сэнт-Оливер-парком и одним из деловых кварталов огромного мегаполиса. Тут нет особых достопримечательностей, вместо шумных баров и модных кафе между магазинчиками приткнуты несколько скучных пабов, нет бутиков и клубов, а жизнь течет размеренно и даже немного уныло. Поэтому и туристы тут не встречаются. Зато цены на жилье не слишком высокие, да и до Хартли на метро можно добраться довольно быстро.

На улице тепло, легкий скользящий ветер треплет волосы и ласково приглаживает траву. Небо высокое и яркое, словно хрустальное, – оно кажется мне огромным бокалом, наполненным лазурью. В глаза бьет яркое солнце, и я щурюсь, вспоминая, что забыла взять солнцезащитные очки. И у неба, и у солнца есть свои собственные песни, но сегодня они поют дуэтом.

В день, когда я пришла на свое первое занятие в Хартли, небо было точно таким же – чистым, безграничным и пронзительно-голубым, хоть на дворе стоял не май, а сентябрь. Казалось, кинь в это небо камень – и оно пойдет трещинами или и вовсе рассыплется, и миллионы осколков падут на землю под аккомпанемент ветра.

Сколько я себя помнила, я всегда жила музыкой. С самого детства.

Когда все девчонки играли с куклами и плюшевыми медвежатами, я часами напролет сидела с детским ксилофоном в руках, а потом и с электропианино, которое подарил дедушка. Я с удовольствием слушала музыку по телевизору и по радио, а взрослые только диву давались, почему ребенок равнодушен к новой игрушке, но в восторге от губной гармошки. Они не понимали, что музыка умеет пленять с самых ранних лет. И до сих пор многие не понимают, что такого особенного в музыке, да и вообще в искусстве. Это ведь глупость, развлечение, не то что настоящая работа!

Еще в детстве я обожала петь, и это получалось неплохо – по крайней мере, мне так казалось. Я понимала, что если люди улыбаются – значит, им нравятся мои песни. И я мечтала, что однажды стану настоящей певицей – тогда улыбаться мне будут все. Как на концертах Элинор Фелпс3, которую я обожала. В детстве мне казалось, что музыка делает людей счастливее. А музыканты были в моих глазах супергероями. Какой же ребенок не хочет стать супергероем? Я не была исключением. К тому же всегда знала, что обладаю суперспособностью. Ох уж эта детская наивность...

Часто я представляла себя знаменитой, брала старый микрофон или же пульт и пела, громко и с чувством. Чаще всего – на выдуманном мною языке, который звучал как редкостная тарабарщина. Игра в певицу была моей любимой, правда, с подружками, жившими по соседству, поиграть в нее не удавалось. Певицей желали быть все девчонки, а мне не хотелось уступать, поэтому чаще всего мы либо ссорились и расходились, либо выбирали другую игру. Зато роль зрителей охотно выбирали дедушка, бабушка и приезжающая время от времени тетя Мэган, которая всегда просила называть ее просто Мэг. Дедушка был хитрым – он предлагал мне поиграть в радио. Я переставала скакать по всему дому, пряталась под журнальным столиком между двумя креслами, на котором стояло радио, и пела оттуда, а дед и ба занимались своими делами, время от времени заказывая песни.

Когда я стала немного взрослее, начала посещать уроки музыки. Дедушка отвел меня к частному преподавателю – мисс Вудс. Она обучала меня игре на фортепиано, а также основам вокала. И она же первая сказала, что у меня «абсолютный слух и потенциально большое будущее» – если я, конечно, буду упорно к этому самому будущему стремиться и много работать над собой. Мисс Вудс была строгой, но справедливой учительницей. Она давала все, что только могла дать, однако прекрасно понимала, что мне недостаточно посещать только лишь частные уроки. По ее словам, мне нужно было учиться в музыкальной школе при одной из столичных консерваторий или же вовсе заниматься в специализированной музыкальной школе.

«Тогда у тебя будут все шансы поступить в Хердманскую национальную музыкальную школу или Королевский колледж искусств», – говорила она мне своим высоким пронзительным голосом. – А может быть даже в школу музыки Фэрланд!»

Эти три высших музыкальных учебных заведения считались лучшими и перспективными в стране и, кроме того, пользовались славой и уважением во всем мире, выпустив из своих стен множество ставших известными студентов. Тысячи и тысячи молодых одаренных музыкантов каждый год приезжали покорять их, однако поступить удавалось далеко не всем – не более чем десяти процентам. Брали либо самых талантливых, либо обеспеченных, способных платить довольно внушительную сумму за каждый семестр.

Для поступления еще лет в двенадцать я самонадеянно выбрала школу музыки Фэрланд. Во-первых, там училась та самая Элинор Фелпс – на исполнительском факультете, во-вторых, это учебное заведение было ориентировано не только на классику, но и на популярные музыкальные направления, а в-третьих, оно находилось в наикрутейшем Кёрби-центре4. Когда я впервые побывала там, то сразу влюбилась в его изящную летящую архитектуру и особую атмосферу искусства. Казалось, сам воздух был пропитан музыкой, и мне оставалось только вдыхать его.

В двенадцать лет я поставила перед собой цель и твердо решила к ней идти. Я была уверена, что буду учиться в невероятном Кёрби-центре. Я верила, что смогу стать частью этого волшебного места. И моя музыка, мой голос смогут доноситься до чужих сердец со сцены Уайтхаус-холла5.

Возможно, это было самонадеянно, но разве могут мечты быть иными? Мои мечты были огромными, как небо, и яркими, как солнце.

Однако следовать советам мисс Вудс не вышло. Я довольствовалась лишь ее уроками, выступлениями в местном юношеском оркестре и теплыми словами экзаменаторов, когда приезжала сдавать экзамены на тот или иной уровень. Дело было в том, что я жила не в столице и не в мегаполисе, а в отдаленном районе у самого побережья, в небольшом городке с населением семьдесят тысяч человек. Учеба в Нью-Корвене была для меня недосягаемой высотой – моя семья была не слишком богата, чтобы отправить меня учиться в столицу или же вовсе переехать туда. Я прекрасно понимала это и считала, что частных уроков с мисс Вудс и собственного упорства мне хватит, чтобы воплотить свою мечту в реальнос...ть. В детстве и в подростковом возрасте я была слишком наивной и думала, что весь мир полон любви, добра и справедливости. То, что я легко сдавала экзамены, порою перепрыгивая уровни, вселяло в меня надежду на то, что я так же просто смогу поступить в школу Фэрланд.
Я была такой глупой.

Я жила с бабушкой и дедушкой в небольшом двухэтажном хлипком домике, единственным плюсом которого был вид на море. Иногда с нами жила мать. Ей было плевать, что со мной происходит, – казалось, я для нее никто. Она редко появлялась дома, предпочитая проводить время с сомнительного вида дружками, которых я разделяла на две категории: одни любили выпить, вторые – покурить «травку». Иногда мать пропадала на несколько месяцев, и от нее не было ни слуху ни духу. А когда возвращалась – потрепанная, молчаливая, с сухими безразличными глазами, то я старалась не попадаться ей на глаза, потому как мать отчего-то считала, что именно я виновата в неустроенности ее жизни. У нее не было постоянной работы, не было денег, не было особого желания их зарабатывать, зато имелась непреодолимая тяга к алкоголю и длительным депрессиям.

В моей жизни мать не принимала ровно никакого участия. Она родила меня, обвинила  в том, что я сломала ее судьбу, и забыла. Я даже никогда не называла ее мамой – только по имени, Дорин. Что касается отца, то я и вовсе не знала его, и, кажется, мать сама не знала, кем бы он мог быть, – слишком много мужчин было в ее жизни. Моим воспитанием занимались бабушка и дедушка, сполна заменившие родителей, однако если они и понимали, что мне нужно дополнительное музыкальное образование, то ничего не могли поделать – довольно много денег уходило на лекарства болеющей бабушки и выплату долгов матери. Я была рада тому, что они, заметив мою тягу к музыке, отправили меня на частные уроки к мисс Вудс – для нас и это было недешево. Бабушка, дедушка и Мэг верили в меня, и для  меня это было огромным стимулом.

Уже став более взрослой, я начала размышлять, почему моя мать была такой – отстраненной, холодной, без того самого материнского инстинкта, о котором столько говорят. Почему любила алкоголь и сомнительные приключения, почему ни к чему не стремилась и жила одним днем. Судя по рассказам родственников, а также видео и фотографиям, оставшимся со времен ее юности, мать была совсем другой: красивой,  веселой, яркой. И тоже занималась музыкой. Я видела несколько старых видео, на которых мать играла на гитаре, находясь на сцене. Кроме того, мы были очень похожи внешне – цвет волос, скулы, форма носа и губ, даже веснушки – все досталось мне от нее. Только глаза у Дорин были светлыми, а у меня – темными.

В семнадцать лет она встретила человека, который разбил ей жизнь, – так говорила бабушка в редкие минуты откровенности. А через полтора года она родила меня, но от того ли человека – неизвестно. После родов Дорин... скатилась, как бы печально это ни звучало.

Я бы хотела, чтобы все было иначе, и в детстве пыталась понравиться матери, однако каждый раз она отталкивала меня. Когда мне было лет восемь, она в очередной раз приехала домой после почти полугодового отсутствия и, увидев, как я играю в певицу, подпевая известной рок-группе, выступающей по телевизору, внезапно пришла в ярость. Дорин схватила утюг и попыталась отхлестать меня шнуром, неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не вмешательство дедушки.

С тех пор все мои робкие детские порывы привлечь внимание мамы и доказать, что я  –хорошая,  исчезли  без  следа.  Меня  не  существовало  для  той,  которая  называлась  моей матерью, но и матери для меня больше не было. Была любимая бабушка, Мэг и мисс Вудс.

В средней школе мои занятия музыкой с ней продолжились, и я старалась изо всех сил, однако при этом меня нельзя было назвать забитой девочкой, живущей в своем маленьком крохотном мирке. Напротив, я занималась в школьной команде по легкой атлетике, ходила в театральный кружок, ездила в музыкальные лагеря, имела множество друзей и вообще чувствовала себя счастливой, несмотря ни на что. Я была активным и подвижным подростком, который постоянно влипал в какие-то забавные и глупые ситуации. Я сбивала  на скейте полицейского, воровала яблоки в саду миссис Бойд, сбегала по ночам из дома на поиски кладов и вечеринки, а однажды на спор прогулялась в полночь по старинному кладбищу, выиграв двадцать пять долларов. Я обожала розыгрыши и подставы, была без ума от рок-музыки и красила волосы в розовый и голубой. Энергии во мне было хоть отбавляй, да и позитива – тоже. Единственное, я не стремилась завязывать отношения с мальчиками. Я была для них своим парнем, с которым можно было круто провести время, классно потусоваться на вечеринке, сходить на футбол или улизнуть в соседний город на опен эйр. Меня это устраивало – отношения мне были не нужны, и в этом отчасти тоже была виновата мать с ее вечными непонятными дружками.

К тринадцати годам моей страстью стала акустическая гитара. Я нашла ее на чердаке во время летних каникул и вдруг как-то сразу поняла для себя, что гитара – это мое. Я довольно быстро освоила ее, научилась настраивать и стала подбирать на ней разные мелодии. К тому времени я слушала очень много современной музыки, основной упор делая на рок, и мечтала, что однажды начну исполнять что-то свое. Так я стала пробовать сочинять свои песни, поначалу подражая любимым группам и много импровизируя. А потом решила искать свой собственный стиль и звучание. Я пела и играла на гитаре все свободное от учебы время. Кажется, все наши соседи свыклись с тем, что им постоянно приходится слышать мой громкий голос. Мне удавалось совмещать и гитару, и фортепиано, кроме того, я все так же занималась вокалом.

Когда  мне  было   четырнадцать,   я  собрала  свою  первую   группу.   Она   называлась

«Восточный первый» и состояла из трех человек. Я пела и играла на гитаре, Кэтти Мэллинг, моя подружка, пыталась освоить бас-гитару и быть похожа на мисс Ли из легендарного женского коллектива «Крейзи стрит», а Джон Льюис мучил барабаны. То, что мы исполняли, было   настоящим   позором,  но   это   приносило  нам   несравненное   удовольствие. Группа

«Восточный первый» просуществовала целый год, и венцом нашего успеха стало выступление на выпускном средней школы, в которой мы и обучались. Потом я играла еще в парочке местных гаражных коллективов с ребятами, которые, как и я, обожали рок. По большей части мы делали каверы на любимые песни или же исполняли то, что писала я. При этом мы больше веселились, нежели занимались музыкой, и меня это со временем начало порядком раздражать. Парни мечтали о том, что мы станем настоящими рок-звездами с сумасшедшими фанатами, концертами на лучших площадках мира и огромной кучей бабла. В какие-то моменты они даже вели себя как рок-звезды, забыв, что мы – кучка подростков из провинциального городишки. При этом они так насыщались своими мечтами, что потом ничего не делали для того, чтобы мечты стали реальностью. Им хватало фантазий.

В фантазиях не нужно работать целыми сутками как проклятые. Не нужно идти против мнения большинства – щелчок пальцев, и все препятствия позади, а ты – король мира.

В фантазиях не совершают ошибок. Фантазии круче реальности. Ярче. Опаснее.

Тогда я и поняла, что фантазии – это как мираж в пустыне. Идти вслед за ними в поисках колодца опасно.

Я совершенно точно поняла это, когда последняя команда – «Синие шипы» – распалась, потому что басист, возомнив себя вторым Джоном Энтвистлом или Фли, перестал прислушиваться ко мнению остальных, сделал все по-своему и провалил концерт в клубе – единственный шанс на то, что нас заметит босс из звукозаписывающей компании. После этого парни подрались, и дороги «Синих шипов», не успев толком соединиться, разошлись в разные стороны.

Слава, деньги, восхищение – все это, конечно, круто. Кто откажется от этого по доброй воле? Только сумасшедший! Но я хотела творить не ради чего-то материального, я хотела творить ради самой музыки, ради своей самореализации, потому что этого требовала часть меня. Музыка тоже была частью меня – моей кровью, моим дыханием, моим пульсом. Она была моим небом. Уже став взрослее, я поняла, что популярность и богатство куда охотнее приходят к тем, кто всецело отдается творчеству и готов пахать ради него, а не к тем, кто ставит перед собой цель заработать через искусство.

Никто из тех ребят, с кем я пыталась делать музыку в далеком подростковом возрасте, не стал заниматься ею дальше. Кто-то пошел работать, кто-то поступил в колледж, а кто-то рано женился, и все мысли о музыке были напрочь отбиты бытом.

Я пошла дальше. Я решительно хотела дойти до конца и как одержимая занималась, все больше и больше делая упор на собственные песни. Именно тогда музыка все чаще и чаще стала приходить ко мне в первые минуты после сна. Это было удивительно, но закономерно.
Школа музыки Фэрланд ждала меня – я знала это и усиленно готовилась к экзаменам, все еще считая, что упорство и талант дадут мне победу.

Мои занятия музыкой радовали бабушку и дедушку, которые хотели, чтобы я нашла свое место в жизни, и ужасно раздражали мать, которая к тому времени стала появляться в доме все реже и реже. И я была этому рада. Появление Дорин в нашем доме начинало меня все больше и больше раздражать, хоть я и пыталась игнорировать этого человека. Но со временем это получалось делать все хуже. Если я смирилась с тем, что матери плевать на меня, то с тем, что бабушка и дедушка обязаны оплачивать ее многочисленные долги, я смириться не могла. И молчать я тоже не могла – больше не была ребенком, вечно ждущим появления мамы. Между нами начались конфликты, которые чаще всего приводили к скандалам.

–    Что, хочешь стать знаменитой? – как-то поздним безлунным, но звездным вечером спросила она меня, сидя на крыльце с бутылкой пива в руках. Я возвращалась домой со дня рождения школьной подружки. Мы заказали пиццу, выпили домашнего вина, а потом я целый вечер играла на гитаре около костра прямо во дворе и пела. Это нравилось другим людям – я ловила на себе восхищенные взгляды, улыбалась, когда мне хлопали приятели, вдохновлялась теплыми словами... Потом, правда, приехала полиция – кто-то из соседей вызвал ее, увидев костер, и нам пришлось спасаться бегством. Но настроение все равно было отменным. Однако всего несколько слов матери, и оно стремительно поползло вниз.

–    Хочу, – ответила я и, увидев, как иронично расплылись губы Дорин в ухмылке, сказала с вызовом: – А что, нельзя?

–    А что, получится? – поинтересовалась мать, хрипло рассмеялась и небрежно выпустила густой дым изо рта. Она не была слишком пьяна, чтобы я просто прошла мимо, не обращая на нее внимания.

Во мне словно взорвалось что-то и опалило разум.

–    Получится, – проговорила я, стоя напротив нее с зачехленной гитарой за спиной. И добавила то, что не должна была говорить: – Ведь я – не ты.

Всего четыре слова – и она взбесилась, как ведьма, потому что это были не слова, а ядовитые стрелы, попавшие в старую рану. Мать набросилась на меня и стала трясти как грушу, попыталась ударить по лицу, прижав к стене дома.

–    Не смей так говорить! – кричала она. – Ты не имеешь права так говорить, свинья! Вы испортили мне жизнь! Ты и твой сумасшедший ублюдок-папаша!

Я сумела отпихнуть ее в сторону – так, что она не устояла на ногах.

–    У тебя ничего не получится, крошка, – сказала мне Дорин с бессильной ненавистью и расхохоталась. И я, не выдержав, бросилась в дом. На следующий день она ушла вместе со своим очередным дружком, и я видела ее лишь на похоронах. Дважды – на бабушкиных и на дедушкиных.

Бабушка ушла неожиданно сразу после моих экзаменов в старшей школе, когда я собиралась ехать на прослушивание в школу Фэрланд, уверенная, что меня возьмут. Через месяц не стало дедушки.

И меня тоже не стало. Если бы мое сердце можно было разделить на три части, две из них растворились бы. Те, кто заменил мне родителей, ушли в вечность.

Два погасших солнца. Два выстрела в голову. Две незаживающие раны.

Так внезапно я осталась одна. Наедине с пустотой. Лицом к лицу с неизвестностью. За руку с болью.

Наверное, если бы не Мэг, я бы сошла с ума. Тетя перебралась вместе с сыном – моим братом Эшом – в наш дом, поняв, что я наотрез отказываюсь переезжать к ней. И была со мной все то время, когда мне было плохо. Ее поддержка помогла мне вылезти из глубокой ямы отчаяния и взять себя в руки.

А еще меня спасла музыка.

Бабушка с дедушкой хотели, чтобы у меня все получилось, твердила я сама себе, и я не должна подвести их. Я не стану такой, как моя мать, не опущу руки и не опущусь сама – я пойду только вперед. Не отступлю. Я говорила все это себе часами, включая на полную громкость музыку в наушниках – то бессмертную классику, то тяжелый рок с громоподобными рифами, то завораживающий соул. И музыка – самая разная музыка – постепенно вернула меня к прежней жизни.

На прослушивание в школу музыки Фэрланд я, конечно, не попала – опоздала. Кроме того, не успела и в Королевский колледж искусств. Оставался лишь третий вариант – Хердманская национальная музыкальная школа, располагающаяся не в Нью-Корвене, столице, а неподалеку от второго крупнейшего города страны – Хердмангтона. Она входила в состав известного Хердманского университета, из стен которого вышло множество нобелевских лауреатов и обладателей Оскара, однако я не слишком сильно хотела учиться там. И дело было не в том, что школа находилась на другом конце страны, а в том, что там слишком большое внимание отдавалось изучению академической музыки, а современные тенденции фактически не учитывались. Эта школа была хороша для исполнителей, планирующих играть в оркестрах филармоний, а не на стадионе в составе рок-группы. А еще она была ужасно дорогой.

Мэг сказала, что я не должна сидеть дома, обязательно должна попробовать.

–    Ты обязана что-то сделать, Санни, – говорила она мне. – Ты не можешь сидеть сложа руки. У тебя талант – не зарывай его в землю, учись!

Она не слишком сильно разбиралась во всех тонкостях обучения музыкальным искусствам и настроена была решительно. Кроме того, мисс Вудс поддержала эту идею. И я поехала. Прошла прослушивание.

И не прошла.

Даже не знала, радоваться этому или нет, – к тому моменту мои чувства все еще были в некоторой заморозке.

Зато я поступила в школу искусств Джея Хартли – это получилось совершенно случайно. Я возвращалась домой из Хердмангтона как раз во время прослушивания и зачем-то подала заявление. При этом мне неожиданно дали стипендию, покрывающую расходы на обучение. Я на такое даже и не рассчитывала – невероятная удача! И я решила учиться там. Если честно, при выборе вуза я даже не рассматривала это учебное заведение – мне оно казалось средним. По словам мисс Вудс да и по мнению большинства аналитиков, школа Хартли не входила в пятерку лучших в стране в области музыки. Нет, она пользовалась определенным уважением, в ней обучались многие талантливые люди, ставшие впоследствии знаменитыми, в нее приезжало поступать большое количество студентов, особенно из Азии, однако музыкальное отделение Хартли не было так широко разрекламировано, как школа Фэрланд. Зато драматическое, например, имело куда больший вес.

Я поступила в класс гитары, не забывая посещать и класс по вокалу, а затем, через год, выбрала специализацию на факультете музыкального мастерства. Я училась, подрабатывала в библиотеке и в кафе, много практиковалась, постоянно засиживалась то в библиотеке, то в репетиционном зале, и время летело быстрее, чем ветер, излечивая мои раны. Первый год я жила в общежитии, но, как оказалось, дешевле было снимать квартиру. И с  третьего семестра я, Кирстен и Лилит переселились в квартиру, оплату которой делили на троих.

В это же время я познакомилась с классными ребятами из Хартли. Сначала мы вместе занимались учебным проектом, а потом так получилось, что решили вместе и играть. Нас было четверо – я, Чет, Оливер и Нейтан, а наша группа называлась «Связь с солнцем»: две гитары, бас и барабаны. Впервые я была в коллективе с теми, кто ценил музыку, а не гипотетические деньги и известность. Мы много экспериментировали со стилем и направлением, искали свое звучание и делаем это до сих пор. У нас есть общая мечта – записать и выпустить полноценный диск, благо, что материала множество. Мы хотим найти своих слушателей и активно работаем в этом направлении: много репетируем, выступаем на студенческих концертах и в небольших клубах. У нас даже есть небольшое количество постоянных слушателей и скромный, но шумный фан-клуб Чета, покорителя женских сердец. Весной мы участвовали в музыкальном конкурсе «Твой рок», проводимым известным звукозаписывающим лейблом «Биг-Скай Рекордс», и без проблем прошли первый отборочный тур – он заключался в том, что нужно было прислать домашнюю запись своего выступления. Нас приглашали на второй тур – играть перед жюри, однако Оливер попал под машину и находился в больнице, а выступать без барабанщика мы, естественно, не могли. А делать замену не стали – во-первых, не успевали отрепетировать с новым человеком, во-вторых, решили, что это будет неправильно по отношению к нашему другу,  и единогласно отказались от конкурса. Но веру в себя не потеряли! Я боюсь загадывать, но надеюсь, что после окончания Хартли, когда дипломы будут в наших руках, мы раскрутимся. И верю, что однажды мы станем настоящими звездами.
Небосклон музыки, жди нас!

С этими мыслями я спотыкаюсь и едва не лечу прямо в лужу, однако все же нахожу силы устоять на ногах.

Перед тем как забежать в вагон метро, я смотрю на часы – времени до экзамена еще навалом.

...музыку требует тишина.
Но мои руки завязаны, голос пуст.
Жизнь кем-то высшим предрешена,
Жизнь – это высшее из искусств.
–   Сколько тысяч перьев
должно быть в крыльях,
чтобы я смогла взлететь?
Как сильно я должна поверить в себя?
–   Ты должна поверить в небо.
Тогда оно поднимет тебя без крыльев.
Кампус школы искусств Хартли находится в сердце Вэст-Чарлтона, одного из самых известных кварталов боро Кентон-таун. Все десять учебных зданий и парочка административных расположены на авеню Бернарда, рядом с оживленной 111-й улицей и Нью-Корвенским музеем современных искусств, по соседству с несколькими другими именитыми университетами.

Вэст-Чарлтон никогда не засыпает. Днем здесь всегда множество вечно спешащих куда-то студентов. Они перебираются из одного корпуса Хартли в другой, или спешат в основное общежитие, расположенное неподалеку, или ищут места, чтобы перекусить между занятиями. Иногда устраивают небольшие концерты прямо на улице или в парке Лейк-Грин. И все совершенно разные – с разным цветом кожи, разрезом глаз, прическами, одеждой, порою совершенно немыслимой. С разными музыкальными инструментами. Ночью просыпаются бары и пабы, стыдливо прячущиеся в светлое время суток, чтобы начать сиять неоновыми огнями рекламы, стоит тьме опуститься на город.

Я люблю это место – все эти узкие изящные улицы, заполненные людьми, невысокие исторические здания с романтичными фасадами, украшенные классическими мраморными портиками, колоннами и причудливым орнаментом, которые удивительным образом сочетаются с элементами ар-деко и модерна. Люблю особый дух творчества, витающий от окна к окну, хоть и не сразу поняла и приняла его. Мне так хотелось учиться в Кёрби-центре, что лишь спустя несколько месяцев я смогла почувствовать всю прелесть этого района, упирающегося в сочную зелень тихого Лейк-Грин.

Вэст-Чарлтон – небольшой островок кипящей жизни, окруженный каменными монстрами – холодными небоскребами деловых кварталов, которые выглядывают из-за домов и высокомерно посматривают на вас из-за крыш. Моей особой нелюбовью пользовался самый высокий из небоскребов на севере – штаб-квартира «Крейн Груп». Это уродливое серое сооружение, напоминающее спираль и мечтающее проткнуть декоративными шпилями облака, по какой-то нелепой причине называли архитектурным шедевром – использовался какой-то инновационный способ строительства.

Едва я выхожу из метро на улицу, «шедевр» бросается мне в глаза. Кажется, здание живое и задумчиво разглядывает меня. Я для него – что муравей. Иногда я думаю – каково это, жить или работать на такой высоте? Так далеко от остальных? И кем нужно быть, чтобы попасть туда? Ответа я не нахожу. Знаю лишь то, что работа в «Крейн Груп» считается престижной, а в совет директоров входят богатейшие люди. Однажды, лет десять назад, будучи мелкой, я увидела документальный фильм про основателей «Крейн Груп» – Николаса Мунлайта и Клинта Уилшера. Даже тогда, когда я была не в силах познать все грани социального различия, меня поразило то, как они жили. Меня поразила не роскошь, а власть, которую они могли черпать горстями, как воду. «Если у тебя есть власть, у тебя есть все», – сказал кто-то из них, и почему-то эти слова врезались в мою память. Я знала лишь одну власть – власть музыки. Власть денег была для меня неведома. И чужда.

Я пересекаю дорогу, широким шагом миную ряд галерей, мастерских, дизайнерских студий, прохожу несколько бутиков, ресторанов и роскошную пятизвездочную гостиницу, около которой тусуются чьи-то фанаты, и заворачиваю за огромный дом с чугунными декоративными элементами – местную достопримечательность, построенную в конце прошлого века известным архитектором; когда-то это был дом графа Ноэля Гэмфри, затем тут располагался публичный дом для состоятельных джентльменов, а потом – популярный универмаг, который работает до сих пор. За ним и высится главное административное здание Хартли, окруженное лужайками, на которых сидит множество студентов. Кто-то утопает в учебниках, кто-то репетирует. У фонтана танцует красивая пара, и кажется, что их ноги просто скользят по мягкой траве, но я знаю, что за каждым отточенным движением скрываются часы тренировок, десятки падений и огромное множество разочарований.

Мы постоянно разочаровываемся.

Когда только поступаешь, ты переполнен энтузиазма, и кажется, что учеба будет даваться просто, а ты будешь лучшим. Но одно дело быть лучшим в небольшом городке, а другое – в Хартли, где у каждого есть свой послужной список и награды. Тут талантливы  все, и ты перестаешь чувствовать себя исключением. Преподаватели постоянно напоминают тебе, что ты должен трудиться до седьмого пота, чтобы добиться чего-то, и чужие победы тоже напоминают об этом. Ты не хочешь отставать и быть хуже, ты рвешься вперед, но постоянно понимаешь, что не был так хорош, как мог бы. Разочаровываешься – на постоянной основе.

Но разочарования бывают разные. Если мимолетные – это нормально. Просто нужно встать и идти дальше, и снова пытаться, искать, репетировать... А если длительные, перерастающие в депрессию – тогда дела плохи. Возможно, тебе не место в Хартли.

Как говорит мой профессор, мистер Гринберг: «Талант ничего не решает, только труд и упрямство. Но если ко всему этому у тебя есть хоть капля таланта, считай, что тебе повезло. Можешь и гением стать». Я надеялась, что у меня есть и то и другое.

И, черт возьми, я сегодня сдам экзамен по гармонии пятого уровня! И это будет последний класс по гармонии в моей жизни.

Я иду дальше – экзамен в соседнем здании, старом, но недавно отреставрированном, в тридцатых и сороковых там был фешенебельный отель, а сейчас обучаются музыке. По пути я здороваюсь со знакомыми. Вид у большинства замотанный.

–    Санни! – уже почти дойдя до нужного здания, слышу я свое имя и оборачиваюсь. Ко мне подбегает улыбающийся брюнет: его волосы коротко подстрижены, одна бровь рассечена старым шрамом, на руках – цветные тату-«рукава». Это Чет, наш басист. За его спиной тоже чехол с гитарой.

–    Здорово, – улыбается он мне, и я возвращаю ему улыбку. Чет красивый и, как говорит Лилит, опасный. У него классические черты лица, обаятельная улыбка и смеющиеся темные глаза с хитринкой. А еще – беззаботная харизма, он – душа любой компании. Чет способен на сумасшедшие поступки и ничего не боится. А еще он высок и в меру накачан – широкий разворот плеч и кубики на загорелом торсе.

Чет – Классический Плохой Мальчик. Его обожают Классические Хорошие Девочки. Хотя и Стервы не обходят стороной. От женского внимания у Чета просто отбоя нет! Каждый месяц – новая подружка.

Но конец семестра взял свое – под глазами темные круги, а вид – сонный. Нам всем хочется выспаться.

–    Экзамен? Ты же последний сдаешь, верно? – спрашивает он. Наши кулаки привычно ударяются в знак приветствия. Чет клевый, если в него не влюбиться, разумеется.

Из-за конца семестра «Связь с солнцем» не собиралась вместе уже недели две – время у всех просто забито. Сессия – это святое.

–    Верно, – киваю я и морщусь: – Гармония. Класс профессора Бланшета.

В темных глазах приятеля появляется сочувствие. О нраве профессора Бланшета ходят легенды. Вообще, если честно, преподы редко ругают или делают замечания, чаще хвалят – им не слишком охота связываться с бюрократическими проволочками, ведь любой студент может написать пару бумажек на преподавателя в учебном отделе. Но есть исключения, те профессора, которым позволено все, ввиду их всеобщего уважения, чаще всего, мирового. Профессор Бланшет – из таких. Он известный композитор. Идя к нему в класс, я думала, что наберусь знаний, а в итоге к знаниям комплектом идет жуткая нервотрепка. Профессор Бланшет в течение всего семестра задавал огромные домашки, а его проекты и любы
– просто жуть.
–    Да ничего, чувак, сдашь, – ободряюще хлопает меня по плечу Чет.

–    Конечно, сдам. А у тебя что? – спрашиваю я.

–    Ансамбль, – точно так же морщится Чет. По его словам, он играет с какими-то придурками в ансамбле ритм-секции. – Мы не ездили домой, репетировали всю ночь.

Он зевает, прикрывая рот кулаком. Я его понимаю – пару дней назад мне тоже пришлось оставаться на ночь в одном из репетиционных помещений. В конце семестра, как правило, они битком забиты, и нужно записываться заранее. Сильно заранее. Половина школы просто ночует в учебных зданиях Хартли. А те, кто не смог вовремя попасть в ансамблевые комнаты и репетиционные кабины, занимаются прямо в коридорах. Поэтому в Хартли всегда очень шумно. Звуки инструментов и голоса сливаются воедино.

Чет весело рассказывает о том, как сдавал экзамен по специализации, я смеюсь – мы бы болтали еще пару часов, но обоим пора.

–    Удачи тебе, – говорю я на прощание. – И выпей кофе, что ли. Когда я на тебя смотрю, тоже начинаю хотеть спать.

Чет ухмыляется и снова зевает.

–    Я могу тусоваться двое суток и не хотеть спать. Но когда готовлюсь к экзам, с трудом провожу на ногах одну ночь.

–    Сомнительное достижение, – хмыкаю я. – Ладно, Чет, мне нужно бежать. Удачи!

–    Удачи, – повторяет он за мной и по привычке улыбается хорошенькой скрипачке, проходящей мимо. – На каникулах будем репетировать до упора.

Он ветреный бабник, но хороший музыкант. Музыка для него – это все. Бас-гитару он любит больше, чем всех своих бывших вместе взятых.

Мы прощаемся и идем в разные стороны.

Первый экзамен длится несколько часов и проходит гладко, несмотря на мои страхи, да и профессор Бланшет в хорошем настроении. Я получаю высокую оценку, но я усердно работала весь семестр: делала домашние задания, хорошо писала проверочные работы, сдала финальный проект... Оценка по классу гармонии складывается из всего этого, и у меня – высший балл. У одной из немногих. И мне кажется, что я свечусь от радости.

–    Я вижу в вас потенциал, мисс Ховард, – скупо роняет перед тем, как я выхожу за дверь, профессор Бланшет. Он сидит за столом, сложив короткие ручки на выпирающем животе, и смотрит на меня из-под стекол узких очков. Выражение лица профессора почти всегда одинаковое – как будто бы он разглядывает протухшее мясо, по которому ползают мухи.

–    Спасибо, профессор Бланшет, – улыбаюсь ему я. Слышать подобное неожиданно, но приятно.

–    Не то чтобы вы были гением, до этого вам далеко, – тут же слышу я в ответ, и темные пронзительные глаза смотрят на меня из-под очков внимательно, даже оценивающе. – Но если вы усердно будете работать, получится толк. Кхм.

Куда еще усерднее!

Кирстен смеется, что я из панк-рок-девчонки стала заучкой.

–    Мне было очень приятно работать с вами, – говорю я.

–    Бросьте, – машет он пухлой рукой. – Кому в здравом уме будет приятно со мной работать? Впрочем, я искренне желаю вам, мисс Ховард, успехов на профессиональном поприще. Жаль, что вы выбрали гитару, а не, скажем, композицию в качестве  специализации. Тогда бы мы с вами встретились на занятиях по гармонии шестого и седьмого уровней.

Кажется, мои глаза чуть расширяются от ужаса – такая перспектива мне не по нраву! Профессор замечает это и почему-то улыбается – чуть ли не впервые за все это время, что мы знакомы.

–    Не понимаю я этот ваш рок – куда ему до джаза? – ворчливо говорит он. – Но раз вы выбрали этот путь – желаю успехов, моя дорогая.

Я искренне благодарю профессора и на мгновение даже начинаю сожалеть, что наши занятия прекратятся, – но только на мгновение!

Уже через минуту я вылетаю в коридор, довольная, как сытый аллигатор, и направляюсь на одну из лужаек, обставленную по периметру лавочками, – основное место сбора студентов. Его называют «Фонтан» из-за находящегося посредине лужайки белоснежного фонтана-статуи Эвтеперы – музы музыки. Она стоит на пьедестале, и у ее ног льется вода. Это не просто обычный фонтан, а настоящий памятник культуры, хоть и совсем небольшой. Почти тридцать лет назад его создал легендарный скульптор Серхио Марко – это был подарок на выпускной его дочери, которая заканчивала Хартли. Эвтепера стала его последней работой – вскоре Марко погиб. Зато его скульптура продолжает украшать территорию кампуса. Я же говорю – искусство вечно! По крайней мере, живет куда дольше своих создателей.

Я обосновываюсь на свободной лавочке и втыкаю в уши наушники – мне нужно

морально отдохнуть после стресса. А спустя полчаса со мной рядом садится Лилит. Этим солнечным теплым днем она похожа на сумрачную тень. Черное строгое платье до колен, черные туфли на низком каблуке, черные ногти, черные волосы, обрезанные по плечи, черные внимательные глаза. Только кожа – идеально-фарфоровая. И белый кружевной воротничок. И только губы – ярко-красные, будто вымазаны в свежей крови. Она выглядит холодно и не особо дружелюбно – в принципе не только сегодня, но и всегда. Это ее образ. Драматический Образ. Лилит – Королева Драмы.

Забавно, в нашей квартире живут блондинка, брюнетка и рыжая.

–    Сдала? – спрашивает Лилит и без спроса берет бутылку с водой, стоящую рядом со мной.

–    Сдала, – отвечаю я. – А ты?

–    И я, – губы Лилит расплываются в улыбке. Сегодня у нее был экзамен по фехтованию, и она ушла до того, как я проснулась, а Кирстен вернулась домой. Лилит учится на драматическом отделении. Ее мечта – покорить Голливуд.

–    Чертово фехтование, – говорит подруга после того, как напивается. – Какого фига я вообще его выбрала?! Кому нужно тыкать друг в друга острыми палками? Идиотам? Облысеть можно от бесконечной тупости. Хуже только класс по жонглированию.

Она с фырканьем откидывает со лба прядь волос цвета воронова крыла.

–    Ты посмотри, – изящным жестом вскидывает она руку, тонкое запястье которой обхватывает узкий угольный ремень часов. – Я едва не вывернула ее! А у меня еще вообще-то завтра экзамен по современным танцам! Чем я там буду держаться за партнера? Ногой? Кстати, Бен опять приглашал меня на свидание, – теперь в ее голосе жалость к самой себе. Бен – ее партнер по танцам, и если бы у Лилит была возможность, с кем танцевать, она ни за что бы не выбрала его даже под страхом исключения. Этот тощий парень с болезненным взглядом глубоко посаженных глаз безнадежно в нее влюблен и всюду за ней таскается как привязанный, с первого курса. Ей же противны любые его прикосновения, и танец с ним – настоящее испытание. Лилит знает, что не получит высокую оценку, – она просто хочет закончить этот проклятый, по ее словам, класс по современным танцам.

Я люблю слушать ее ворчание.

Лилит крутая. Хоть она и выглядит как неприступная готическая кукла и любит драматизировать, но при этом интересная и забавно ругается. В ней текут латиноамериканские и немецкие корни, которые довольно причудливо смешиваются. С повышенной эмоциональностью и артистизмом в ней уживается природная склонность к бережливости. Лилит в курсе всех скидок и акций в радиусе трех миль от нашего дома, знает, как отыскать лучшие вещи в секонд-хенде, кроме того, у нее здорово получается торговаться и сбивать цену. Квартиру, в которой мы втроем живем, тоже нашла она – и по довольно неплохой цене. Лилит очень экономная, и я ее понимаю – стипендия покрывает лишь треть стоимости обучения подруги. Ей приходится много работать, в том числе в аниме-кафе, где всем официанткам нужно носить особую форму. После каждой смены Лилит возвращается жутко злой – не потому, что она устает, а потому что ее очень нервируют похотливые взгляды некоторых клиентов. Однако там неплохо платят.

Кирстен в отличие от Лилит постоянно совершает необдуманные покупки и тратит деньги на что попало. И из-за этого девчонки часто спорят – не понимают друг друга. Но Кирстен в этом плане легче – ее семья довольно состоятельная, у отца есть небольшая сеть закусочных. Она подрабатывает вместе со мной в библиотеке несколько часов в неделю, но особо не парится. Родители без проблем присылают ей деньги.

Лилит в подробностях рассказывает об экзамене по фехтованию, и ее возмущению нет предела – по ее мнению, оценка занижена. Потом она во всех подробностях расспрашивает меня о моем экзамене. За болтовней проходит почти час. Солнце светит прямо над нашими головами – волосы теплые, лучи небрежно ложатся на грудь и плечи, и я чувствую слабый запах хлопка, который появляется, когда нагревается одежда.
–    Надо пообедать, – решаю я. Лилит соглашается. И мы направляемся в студенческую столовую. Десять долларов – и ты можешь брать все, что душе угодно и в каком угодно количестве.

Однако не успеваем мы дойти до столовой, как видим интересную картину. На территорию кампуса въезжает черная дорогая машина с затемненными  окнами, лоснящимися боками и величественными фарами – кажется, это «Ауди». Она резко паркуется перед главным административным зданием. А следом бежит целая толпа народа: какие-то непонятные истеричные девицы с плакатами, женщины с микрофонами и мужчины с камерами и штативами. Все они издают громкие звуки: девицы визжат, журналисты кричат какие-то вопросы, которые я не могу разобрать во всем этом гаме, то и дело раздаются звуки вспышек. К ним присоединяется охрана кампуса, которая пытается всю эту ненормальную толпу отодвинуть назад. Получается плохо – борьба неравная. Проходящие мимо студенты оглядываются на всю эту огромную компанию с удивлением. Кто-то даже перестает репетировать. У меня тоже изумленно приподнимается бровь. Явно кого-то из знаменитостей принесло в нашу скромную обитель искусства.

Интересно, кто это? Не поймите неправильно – за время учебы в Хартли я встречалась лицом к лицу с настоящими знаменитостями – легендами музыки, которые внесли в ее развитие огромный вклад. И я уже не впадаю в ступор от того, что вижу перед собой лицо из телевизора.

Из машины выскакивают двое накачанных мужчин в черных костюмах – явно чьи-то телохранители. Один из них открывает дверь «Ауди», и оттуда выходит высокий красивый брюнет с бесконечно пустым высокомерным лицом и по-модному впалыми щеками. Он смотрит на всю эту толпу, которая хочет прорваться к нему, не хуже, чем профессор Бланшет на самых глупых и безнадежных студентов, – с усталым презрением, словно говоря:

«О, господи боже, опять». Я готова поклясться, что красавчик видит в них не людей, а рой надоедливых насекомых, которые донимают его.

–    Это еще кто? – удивленно спрашиваю я. Лилит закатывает глаза.

–    О! Это наша звезда! – говорит она со смешком.

–    Не такая уж и звезда, если я ее не узнала, – отвечаю я, наблюдая за тем, как «звезду» пытаются увести к административному зданию. Телохранители идут по обе стороны от него, не давая прорвавшейся к машине толпе коснуться звездного тела, а тыл прикрывают охранники кампуса. Вслед им доносится восторженный вой девчонок-фанаток и вопросы журналистов. Мы подходим ближе, и некоторые из них я все же слышу:

–    Это правда, что вы расстались с Марго Белл?

–    Что является причиной вашего разрыва?

–    Вы встречаетесь со студенткой Хартли?

–    Пожалуйста, ответьте на вопрос – мисс Белл бросила вас из-за измены?!

–    Прокомментируйте ваше расставание!

Одна из девушек умудряется пролезть между охранниками и хватает Лестерса за руку. Его реакция мгновенна – он резко отталкивает ее, и она падает на асфальт. Кажется, никто, кроме меня, этого не замечает. Процессия движется дальше. Черноволосый парень с впалыми щеками ни разу не оборачивается – он скрывается в дверях здания, на страже которых тотчас становится охрана, явно не желая больше никого пускать внутрь, и вся толпа медленно затихает, тухнет, как костер без дров.

–    О, это Дастин Лестерс, – говорит Лилит, и в ее голосе нет места восхищению. –

Второй семестр, драматическое отделение.

Это имя я, кажется, где-то слышала. Но где, никак не могу вспомнить. В мире музыки я ас, а вот мир кино от меня далек. У Лилит все ровно наоборот, и мы постоянно друг друга просвещаем.

–    Он популярен? – уточняю я. То, как актер оттолкнул фанатку, мне неприятно. Знаменитости не должны себя вести так. Он в ответе за тех, кого приручил, – так ведь говорилось в «Маленьком принце»?

–    Неужели ты и про него не слышала? – спрашивает с непередаваемыми интонациями Лилит. Ей хотелось произвести на меня впечатление, а из-за моего незнания этого не получилось.

–    Ты же в курсе, что я не секу в этой вашей актерской среде, – беспечно отмахиваюсь я.

–    Ну уж его-то можно знать, Санни, – осуждающе качает головой Лилит. – О Лестерсе постоянно трубят все каналы по ТВ и новости в Интернете. Он снялся в фильме «Беглец по встречной» – адаптации книги Джона Коно.

Теперь в ее голосе сожаление – почему в ставшем воистину культовым кино снялся такой актер, как этот Лестерс?

Я читала книгу – это занятный полицейский триллер. И припоминаю этот фильм – несколько лет назад он шел во всех кинотеатрах страны как раз во время весенней сессии. Все сходили по нему с ума – просто истерика какая-то была. А я так и не успела его посмотреть из-за учебы – сначала были экзамены, потом я поехала на мастер-класс крутого гитариста Фреда Форси, а затем – домой, к тете.

–    Джон сам выбрал его из нескольких тысяч кандидатов, – продолжает Лилит, разглядывая длинные черные ногти. – А еще он снимался в «Шоколад и аквамарин», «Белая тень» и «Господин воздуха и тьмы». Ну, это из известных работ.

Ни одно из названий мне ничего не говорит.

–    Он всегда так шумно приезжает на занятия? – весело спрашиваю я.

–    Он вообще приезжает на занятия? – переспрашивает Лилит и восклицает: – Нет! Наша звездочка ужасно редко бывает на занятиях! Если приезжает раз в месяц – это уже достижение.

–    А как же тогда он учится? – удивляюсь я.

–    Как? – ухмыляется подруга. – Просто. Знаешь ли, людям свойственно любить деньги. Я понимаю – этот Лестерс просто покупает себе образование, хотя школа искусств Хартли    позиционирует    себя как   свободное                                                           учебное   учреждение,   в   котором могут сосуществовать самые разные стили, методы и подходы, однако при любом удобном случае руководство Хартли подчеркивает, что все студенты равны, несмотря на национальность, религию и материальное положение. Здесь ратуют за дисциплину. За списывание могут выгнать – и это не шутка. За прогулы – тоже. Но, видимо, как говорится, все равны, но кто-то

равнее. Например, Лестерс.

–    Неплохо устроился старина Джастин, – говорю я.

–    Дастин, – поправляет меня подруга.

–    Плевать.

Мы идем дальше – я чувствую легкий голод. Впереди нас уныло плетутся девчонки-фанатки. В их опущенных руках таблички с сердечками. Мечта Чета и парней из группы. Где-то неподалеку притаились журналисты. У меня в голове мелькает мысль, что однажды так охотиться они будут за мной. Я ведь стану знаменитой.

Я уверена в этом. И отчего-то мне смешно.

На обед уходит полчаса. Я беру гамбургер, овощи, куриные крылышки – в столовой не хуже, чем в «Макдоналдсе», а на подносе Лилит лежит все, до чего она смогла дотянуться. Ведь заплатила целых десять долларов! Подруга довольно облизывается и с катастрофической скоростью уплетает все за обе щеки. Она довольно худа и сколько бы ни ела, не поправляется.

Обратно на улицу мы выходим сытые и довольные. Лилит нужно готовиться к завтрашнему экзамену, но мысль о Бене приводит ее в недовольство, и она сбрасывает его звонки. Подруга говорит, что хочет побывать на моем экзамене, потому что ей нужно отвлечься, я не возражаю. На нем, надеюсь, будет много людей – в нашем классе он проходит весьма специфично, в парке.

Сейчас же я хочу репетировать – напоследок. Я готова по всем фронтам, гитара – мое все, но просто так сидеть перед экзаменом без дела кажется мне кощунством. И я ищу место, где могла бы обосноваться с гитарой. Естественно, все репетиционные помещения забиты

под завязку. В коридорах столпотворение. На улице тоже людно. Все занято. Всюду. Громкие звуки мешают сосредоточиться. Голоса, голоса, голоса... Хочется заткнуть всех разом.

Я начинаю раздражаться – такое у меня иногда бывает, когда информационный шум берет свое.

–    Придумала! Пойдем за мной, – вдруг тянет меня за руку Лилит, и ее темные глаза заговорщицки...