Прыжок в пустоту.
Дверь в кабинет Каменского не была бронированной. В этом был его расчёт — намёк на то, что ему нечего бояться, что он находится по ту сторону игры. Яна не стала её взламывать. Она просто накопила инерцию и нанесла мощный удар каблуком в область замка. Дерево треснуло, дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.
Кабинет предстал перед ней в том же стерильном, минималистичном виде. Но теперь в его центре, спиной к панорамному окну, за которым лежал ночной город, сидел Каменский. Он был спокоен. В его руке, непринуждённо лежавшей на подлокотнике кресла, поблёскивал пистолет.
А в двух шагах от него, на коленях, с заломленными за спину руками, сидел Глеб. Его лицо было бледным и испачканным, взгляд потухшим, но, увидев её в дверном проёме, в его глазах вспыхнула искра — не надежды, а чего-то более острого и горького. На его виске краснела свежая ссадина.
— Браво! — Каменский развёл руки, как режиссёр, приветствующий вышедшую на поклон актрису. Его пистолет теперь смотрел в потолок. — Просто браво, Яна. Двадцать человек. За... сколько? Двенадцать минут? Эффектно. Жестоко. Безупречно. Я оценил.
Яна стояла на пороге, её грудь тяжело вздымалась, но ствол пистолета в её вытянутой руке был неподвижен. Она не целилась. Она просто держала его наготове, как продолжение своей воли. Её взгляд скользнул по Глебу, оценивая его состояние, и тут же вернулся к Каменскому.
— Шах и мат, — произнесла она ровным, лишённым триумфа тоном. — Выпусти его.
— Мат? — Каменский мягко усмехнулся. — Милая моя, мы только вышли из дебюта. Ты думаешь, это был финал? Нет. Это был кастинг. И ты прошла его блестяще. Ты доказала, что являешься идеальным инструментом. Сильным, решительным, безжалостным. И именно поэтому ты проиграла.
Он медленно поднял пистолет и направил его не на Яну, а на Глеба.
— Ты пришла за ним. Значит, он твоя слабость. А у слабости нет места в моём мире.
— Стреляй, — хрипло сказал Глеб, поднимая голову. Его голос дрожал, но в нём слышались обретённые, наконец, решимость и покой. — Стреляй, ублюдок. Она свободна. А мне... мне надоело бегать.
Яна не шелохнулась. Её взгляд был прикован к Каменскому.
— Ты ошибся, — сказала она так же ровно. — Он не моя слабость. Он — моя цель. Мой контракт. А я всегда довожу контракт до конца. Ты — помеха. И я тебя устраняю.
В её голосе не было ни капли сомнения. Это была не игра. Это была констатация факта.
Каменский на секунду замер, его уверенность дала первую микроскопическую трещину. Он видел в её глазах не отчаяние защитника, а холодную ярость профессионала, чью работу пытаются сорвать.
— Интересно, — прошептал он. — Проверим.
Его палец начал плавно нажимать на спусковой крючок.
Яна выстрелила первой.
Но не в Каменского.
Пуля с оглушительным грохотом разбила панорамное окно за его спиной. В кабинет ворвался ледяной ночной ветер, завывая, как призрак.
Каменский инстинктивно дёрнулся, его выстрел, предназначенный Глебу, ушёл в потолок.
— Следующая пуля — в тебя, — голос Яны прозвучал громче ветра. — Отпусти. Его.
В этот момент из-за спины Каменского, из тени, которую отбрасывал его стол, возникла ещё одна фигура. Щуплый, невзрачный человек в очках — тот самый «Архивариус», Лев Каменский. Настоящий. Тот, кто сидел в кресле, был всего лишь двойником, актёром.
Настоящий Каменский держал в руках не оружие, а маленький, изящный пульт.
— Очень театрально, — сказал он своим безжизненным, знакомым по телефону голосом. — Но пьеса написана мной. И финал в ней только один.
Он нажал кнопку на пульте.
Со стороны, где стояла Яна, раздался оглушительный взрыв. Вздрогнул весь этаж. Это сработала одна из мин, которые она установила на нижних уровнях. Сигнал тревоги. Её ловушка, предназначенная для Каменского, сработала против неё. Он взломал её же систему и активировал «Армагеддон» досрочно.
— Беги, Яна! — закричал Глеб, пытаясь подняться.
Двойник Каменского, оправившись от шока, снова поднял пистолет. Настоящий Каменский стоял с пультом, как дирижёр, наблюдающий за хаосом.
Яна оказалась в ловушке. Сзади — огонь и разрушение, впереди — два врага и заложник. Время её истекло.
И тогда она приняла единственное возможное решение. Решение, против которого восставала вся её профессиональная суть.
Она выстрелила в двойника. Точнее, в пистолет в его руке. Пуля срикошетила от металла, вырвав оружие из его пальцев с криком боли.
А сама она, сделав рывок, не к Глебу, а к настоящему Каменскому.
Она не стала его убивать. Она ударила его рукояткой пистолета по виску, выбивая из рук пульт. Пока он падал, она рванулась к Глебу, одним движением перерезав стяжки на его запястьях острым, как бритва, ножом.
— Встать! — её приказ был обжигающим, как удар током.
Глеб, не понимая, повиновался. Она схватила его за куртку и с силой оттолкнула к разбитому окну, к чёрной пустоте за ним.
— Прыгай!
— Ты с ума сошла! Мы на девятом этаже!
— НЕМЕДЛЕННО!
В её глазах горел огонь, не оставляющий места для споров. Это был не приказ наёмника. Это был крик души, которая, против своей воли, взяла на себя ответственность за другую жизнь.
Сзади на них уже бежали уцелевшие охранники, поднятые по тревоге взрывом. Каменский, настоящий, поднимался с пола, его лицо исказила гримаса чистейшей, первобытной ярости.
Глеб посмотрел в пролом, в ночь. Внизу, прямо под окном, виднелась широкая металлическая крыша пристройки — старый цеховой кран. Высота была смертельной, но не абсолютной.
Он сделал шаг вперёд.
Яна развернулась к ворвавшимся в кабинет охранникам и выпустила в них всю обойму, не целясь, лишь бы заставить их залечь. Свист пуль, крики, звон разбиваемого стекла.
— ЯНА! — крикнул Глеб, уже стоя на краю.
Она отстрелялась, бросила пустой пистолет и, не оборачиваясь, отпрыгнула назад, в пустоту, следом за ним.
Полет длился меньше секунды. Удар о прохладный, мокрый металл оглушил, выбил воздух из лёгких. Глеб кубарем покатился по наклонной поверхности, едва успев зацепиться за какой-то выступ, чтобы не слететь вниз.
Он тут же поднял голову, ища её. Яна лежала в нескольких метрах, уже поднимаясь на одно колено. Её лицо было искажено болью — прыжок на раненое плечо не прошёл даром.
Сверху, из разбитого окна, послышались выстрелы. Пули застучали по крыше, как град.
— Беги! К краю! Там пожарная лестница! — крикнула она, указывая рукой.
Они побежали, спотыкаясь, по скользкой металлической поверхности. Сзади, на крышу, уже высаживался десант охранников Каменского.
Яна остановилась, развернулась и достала тот самый пистолет Глеба. Её собственный был пуст.
— Иди! Я задержу их!
— Нет! — его крик был полон отчаяния. Он не мог оставить её. Не сейчас.
— ВЫПОЛНЯЙ ПРИКАЗ! — её рык перекрыл вой сирен и отдалённые взрывы. В её глазах он снова увидел ту самую, первую ночь — холодную, безжалостную решимость. — Это мой контракт! Мои правила! Ты должен жить! Это единственная причина, по которой всё это имело смысл!
Она оттолкнула его к грубой железной лестнице, ведущей вниз, и развернулась к преследователям. Одинокий силуэт против толпы, против всего ада, который она сама и разожгла.
Глеб на секунду замер, его сердце разрывалось на части. И тогда он увидел, как она, целясь, подносит пистолет к губам и что-то шепчет. Всего одно слово, которое донеслось до него на ветру:
— Живи.
И она начала стрелять.
Глеб, сдавленно рыдая от ярости и бессилия, повернулся и бросился вниз по шаткой лестнице. Внизу, на улицах, уже полыхали пожары, слышались крики, сирены полиции и МЧС. Его ад сменился другим, более масштабным.
Он бежал, не оглядываясь, сжимая в памяти её последний взгляд — не прощающий, не нежный, а яростный и полный непонятной ему правды. Он бежал, подчиняясь её последнему приказу. Её правилу.
А наверху, на крыше, среди огня и свинца, Яна, истекая кровью, отстреливалась до последнего патрона. Она не защищала себя. Она покупала ему время. Секунды. Метры. Глотки воздуха.
И когда магазин опустел, а они подошли вплотную, она просто разжала пальцы, и пистолет упал на металл с глухим стуком. Она стояла, прямая и гордая, глядя на подходящего к ней Каменского. На его лице не было торжества. Было лишь холодное, безграничное любопытство.
— Почему? — спросил он. — Ради чего?
Яна посмотрела на него поверх голов, как на букашку. И впервые за весь вечер на её губах появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Горькую и бесконечно уставшую.
— Ты никогда не поймёшь, — прошептала она. — В твоём мире нет места музыке.
И закрыла глаза, ожидая финальной, тишины.
Глеб бежал по горящим улицам, растворяясь в хаосе, который стал его спасением. Он был жив. Он был свободен.
Но мир вокруг был беззвучен. И эта тишина была громче любого взрыва. Потому что в ней навсегда замолк голос, который стал для него и смертью, и спасением. И началом чего-то нового, страшного и незнакомого.
Он был жив. Но часть его осталась там, на крыше, с девушкой, которая пришла его убить, а стала его единственным щитом.
И он понял, что охота не закончилась. Она только перешла в новую стадию. Стадию возмездия.
Продолжение следует...