Глава 86. "Дрожащие струны"
Весна стояла в самом разгаре. Воздух был густым, влажным, пах чем-то сладким — распускающейся черёмухой, свежей землёй и дождём, который только что прошёл. На асфальте отражалось небо, будто кто-то вылил туда половину мира.
Лёша шёл по улице с футляром в руке. Ветер трепал края его пальто, солнце пробивалось сквозь редкие облака, и он почему-то чувствовал себя школьником — тем самым, которому не терпится подарить кому-то что-то важное. Он знал: этот день Даня запомнит.
Дверь открылась почти сразу.
Даня стоял на пороге, растрёпанный, в чёрной футболке и тех самых сбитых красных кедах, которые он носил уже столько лет, что их подошвы будто впитали каждый его шаг.
В его бордовых волосах путались солнечные лучи, и он выглядел немного растерянным, будто не верил, что Лёша действительно пришёл.
— Лёш?.. — его голос прозвучал тихо, будто с хрипотцой. — Что это у тебя?..
Лёша улыбнулся, чуть неловко, как будто сам нервничал.
— Подарок. Для тебя.
Он поставил футляр на пол и щёлкнул замками. Крышка открылась — и в комнату ворвался отблеск красного лака. Гитара была будто соткана из заката: глубокий, насыщенный оттенок, блестящие струны, лёгкий запах нового дерева.
Даня замер.
Руки опустились вдоль тела, дыхание перехватило.
— Э... это... — слова будто застряли в горле. — Лёш... э... мне?
— Тебе, — просто сказал Лёша. — Под твои кеды.
Он улыбнулся — мягко, почти детски.
А Даня не знал, что делать. Он стоял и смотрел на гитару, как на что-то нереальное. Глаза блестели, пальцы дрожали.
Он шагнул ближе.
Провёл рукой по струнам — звук вышел тихий, нерешительный, будто сам ещё не понял, что стал реальным.
— Красная... — прошептал Даня, и уголки его губ дрогнули. — Под кеды... ты... ты запомнил?..
— Конечно, — сказал Лёша. — Я всё запоминаю, что касается тебя.
У Дани перехватило дыхание. Горло сжалось.
Он хотел сказать «спасибо», но слова не выходили.
Губы дрожали, подбородок подрагивал, глаза блестели от слёз.
— Лёш... я... я н-не... не знаю, что сказать... — заикнулся он, прикрывая рот рукой. — Я... н-наверное, выгляжу г-глупо...
— Нет, — тихо ответил Лёша, делая шаг ближе. — Ты выглядишь... настоящим.
Даня сел на кровать, держа гитару на коленях. Пальцы тряслись так, что первые аккорды звучали рвано, но в этом дрожании было столько живого, тёплого — как будто каждая струна отзывалась его сердцу.
— Дрожа... — хрипло сказал он, пытаясь рассмеяться. — Даже руки не слушаются...
— Ничего, солнце, — прошептал Лёша. — Это от счастья.
Даня поднял на него взгляд.
В глазах — слёзы, улыбка, растерянность, и какая-то безграничная нежность, от которой у Лёши защемило грудь.
— Я... я... я правда с-счастлив... — прошептал Даня, запинаясь. — П-просто... просто не в-верится...
Он вдруг прикрыл лицо руками, будто стеснялся своих эмоций, но плечи дрожали, и Лёша понял — он плачет.
Не от боли. Не от страха. А от того, что впервые за долгое время кто-то просто помнил, просто услышал, просто подарил ему кусочек мечты.
Лёша сел рядом, молча, не говоря ни слова. Он просто протянул руку и сжал Данину ладонь, тёплую, всё ещё дрожащую.
— Даня, — тихо сказал он. — Знаешь... я просто хотел, чтобы у тебя было что-то, что звучит, когда тебе плохо.
— Как ты, — тихо ответил Даня, не поднимая взгляда.
Лёша улыбнулся.
— Значит, теперь у тебя есть две гитары.
Они сидели до вечера. Даня пробовал первые аккорды, ошибался, снова пробовал. Смеялся сквозь слёзы, хрустел пальцами, пытался вспомнить старую мелодию, которую когда-то писал в блокноте.
Лёша слушал. Просто слушал.
И от каждого звука, от каждой дрожащей ноты ему становилось тепло.
Потом Даня поднял глаза и тихо сказал:
— Лёш... если б ты знал... как мне сейчас... будто весна внутри.
— Я знаю, — ответил тот. — Я вижу.
И Даня, не удержавшись, вдруг улыбнулся так, как не улыбался, наверное, целую вечность — по-настоящему.
Просто, искренне, с дрожью в губах и блеском в глазах.
И в тот вечер весна вошла в дом не через окно.
Она зазвучала в красной гитаре, в дрожащем голосе,
в том, как Даня впервые снова почувствовал себя живым.