Оковы прошлого
Небо ясное-ясное, а от увиденного зелёного раздолья дует ветер свободы. Присядешь так после долгого труда и смотришь вдаль: на церквушки белые да на дома людей простых. И будто тиски кандалов не давят и цепи не слышны вовсе. И ничего не тревожит, то ли от усталости, то ли от красоты природы, которая манит и на думы философские направляет.
Интересно, что же там, за церквушками, какова жизнь у других людей? О чём они мечтают и о чём плачут? Что заставляет их вставать с постели, добиваться целей своих, любить и создавать семьи? А главное, разочаровываются ли люди, получая то, что так страстно желают?
А солнце слепит все сильней, его жар заставляет тяжело дышать, а испарина покрывает всё тело. На часах полдень, значит опять работать, но останусь здесь, на порожках, ещё хотя бы малое время, ведь такой оглушительнойтишины, такой чувственной красоты природы, я давно не видал, да и о жизни своей редко задумывался...
А ведь и у меня была семья - жена красавица и двое сыновей, храбрые, честные, будущие сыны Отечества. Жёнушка моя чернобровая, с косою длинной и цветом, как уголь, девушка статная, серьёзная, часто молчала, но в тишине ещё сильнее сердце билось по моей суженой. А ребятишки в меня пошли, с чубом рыжеватым бегали, бесята, сновали по двору, мать свою по-доброму изводили, но не от зла, а от детства. Любил их до боли в груди, а жену лелеял, на руках носил. Редко видел родичей, с утра и до самой ночи работал в полях, на хлеб и кров зарабатывал, пока любимая за хозяйством следила да сорванцов воспитывала.
Прожили мы душа в душу десять лет. Старшему сыну, Андрею, семь лет было, а младшему, Игорьку, на днях три исполнилось. Ох, и сколько прошло с того времени, пятнадцать али двадцать лет, уже и не вспомнить...Помню только последний день с семьёй, помню, как будто вчера это было.
Встал я тогда до рассвета, в окно лучи солнца ещё не успели пробиться. У нас с женой был праздник- десять лет совместной жизни, поэтому и решил выйти с утра пораньше на работу, дела поделать, а потом собрать букет полевых цветов, да такой большой, что обхватить трудно было, детей до свекрови хотел проводить, да праздник наш вдвоём справить.
Эх, судьба-злодейка...Жизнь печальная не справедливая, по-другому решила, переиначила всё.
Я шел уже с цветами, работники помогли, собрали и правда букет дивный, да такой, что кое-как в руки помещается. А красивый, пёстрый какой, словно девушки-красавицы в нарядах вечерних на карнавал собрались: красные, синие, лиловые, желтые цвета смотрят на тебя, и глаза разбегаются, а в нос аромат буйственных красок бьёт, ноты сладостные в душу сразу западают.
Помню, как уже к двери дома своего подошёл, чтоб любимую заласкать, зацеловать родимую, да рассказать, как она за десять лет лишь краше стала, что душу мою всегда своим теплом греет.
Уже и смех её во дворе был слышен, от чего у самого губы в улыбку растягиваться стали да на мгновенье лишь. Брови резко нахмурились, а улыбка растворилась, как духи на рассвете в мифах древних. Уши навострил да меж калитки глянул.
Слышу и слух проклинаю, вижу и зрение, что Господь подарил, чтоб миром наслаждаться, теперь болью лишь одаряют.
Любимая моя с другим. Они в танце кружатся, смеются словно надо мной, он её успевает целовать, да за места, что лишь мужу можно прикасаться, так нахально гладит, а жена моя шею оттягивает, губы его для поцелуя приглашает.
Земля из-под ног ушла, сердце забилось стократно, шум в ушах, дышать так трудно стало, словно в лёгкие горечи отрава, а не кислород поступает.
Ну, а дальше как сон всё виделось.
Обошёл дом со стороны огорода, во двор зашёл, букет обронив неподалёку, топор попутно прихватил, на месте, где кур рубил. Так они настолько были увлечены друг другом, что и не заметили, как я за их спинами стою. Взмахнул топором, резко, словно дрова для печки, я ему, паршивцу эдакому, череп расколол. Жена назад попятилась, упала, рот рукой закрыла, в глазах ужас читался. Глазёнки у изменщицы с меня на него прыгают, как зайцы по лесу. Слёзы у обоих навернулись, только по причинам разным. У меня от боли, от предательства слезы выступают, словно пелену о «счастливой» жизни снять хотят. Я за косу её схватил и в дом повёл, понимая уже, что один выйду оттуда.
Она не сопротивлялась, послушно ступая за мной. Когда в дом зашли, я рухнул на колени, она следом на свои упала, целовать стала, ладонями лицо моё гладит, сначала ревела, вымаливала прощение, божилась, что больше жизни любит, а тело рабское выдержать одиночество не смогло. Молила ради детей пощадить её, уж слишком малы без матери жить.
А я в пустоту смотрел, голос внутри кричал: «Убей! Убей шлюху, нельзя таким жить!» Но не смог...руки не слушались. Готов был весь мир изничтожить, ярость выплёвывая, но вижу её, и не верю, что жена моя могла предать. Собственным глазам верить не пожелал.А она всё гладила, руки целовала, как собака к ногам прильнула, глаз боясь бесстыжих показать.
И не думал уже, что больнее могут сделать.
Просидели мы с ней с час вдвоём, она у ног моих, а я на коленях с топором в руке. Вдруг звук калитки услыхал, слышу участковый наш, полицейский чёртов, заорёт, мол, «Открывай, люди шум подняли, крики слышали, убивали будто здесь, разузнать всё надо!»
Жена здесь резко поднялась, дверь открыла и кричит через калитку:
-Убил! Убил любимого! Помоги, молю! Убил, негодяй, погубил душу мою!
Слова, вернее их значение, дошли с опозданием, вместе с горечью
и отвращением. Не было передо мной уже любимой моей, той, в ком души не чаял, решил под конец начатое завершить.
Пока полисмен с соседями калитку пытались вырвать, я жену до огорода доволок, на землю кинул, она на колени упала, снова молила, что бес от страха попутал, но я уже знал, что-жены-то у меня никогда и не было.
Участковый со свидетелями уже прибежали, да только топор свою месть свершил. Голова жены на том месте, где кур рубили, отдельно от тела лежит, рот открыт и глаза в ужасе застыли. Слышал будто издалека голоса соседей: вздохи, стоны, плачь, как богу молились, убийцей заклинали.
А я на букет полевых цветов, что рядом лежал, всё смотрел. А ведь и правда, красивый подарок вышел, на могилке чудесно смотреться будет...