Не отрекаются любя
Не обращая внимания на людей из очереди, они сосались. А в промежутках между отчаянными попытками съесть друг друга, о чём-то негромко ворковали.
Это была, по большому счёту никому не интересная, до приторного сладкая, парочка влюблённых. Будь кассирша чуточку посноровистей, то я не начала бы писать этот рассказ, тогда и вы, друзья, вряд ли узнали бы о голубках из очереди. Но раз пишу, то значит, и парочка была не совсем обычная.
Очередь росла, а голубки, поглощённые друг другом, не обращая никакого внимания на находящихся рядом людей, продолжали лизаться.
Наблюдая за ними, я вспоминала, как всего полгода назад мне тоже было по барабану на всех — если хотела, то обнимала и целовала своего парня, и все проблемы и переживания исчезали, ведь нас было двое, и мы, быть может, всего на протяжении вечера, но становились единым целым, и неважно, что все смотрят, ведь показывать свою любовь не стыдно!
Да и когда гуляешь в компании парами, делать, по большому счету нечего, скучно, и сидящие на скамейках влюблённые только и занимаются, что сосутся, и ты тоже.
На улице ранняя весна, фонари уже зажглись, не холодно, но оттаявшая за день земля всё ещё подмерзает, и кое-где валяется грязный снег.
Во дворах тихо, словно за мгновение до сотворения мира, так бывает только в первые недели весны. Ни людей, ни машин уже практически нет, и лишь никогда не спящие таксисты без конца мерцают огоньками тлеющих сигарет, нарушая скоротечное уединение влюблённых.
Но в эти моменты не важно, смотрит кто-то или вечерняя полумгла не позволяет любопытным подглядывать. Да и за мгновение до сотворения мира разве может кто-то подглядывать. Если только сам Создатель, но он явно не из тех лицемерных отцов, которые только, чтобы поддержать свой авторитет, во всём готовы разглядеть преступление и грех. Перед Ним-то точно можно целоваться не стыдясь, Он-то всё понимает...
Пока я предавалась ностальгии, очередь медленно, перетаптываясь с ноги на ногу, проталкивалась к кассе в продуктовом магазинчике, где юная с толстой рыжей косой кассирша, через слово извиняясь и краснея, как могла, воевала на два фронта: со сканером и кассовым аппаратом.
Люди, утомленные рабочим днём, снисходительно, вполголоса перешёптывались, не пытаясь выразить своего неудовольствия.
Простая доброта и душевность москвичей, так резко контрастирующая с въедливым стереотипом об их надменности и заносчивости, всегда заставляет меня умилиться. (Хотя, только одному Богу известно, сколько москвичей осталось в Бутырском районе).
Я улыбнулась и негромко пробормотала слова поддержки для юной продавщицы: "Жизнь — это не вечный праздник, но постоянное мучение",— и осознав неуместность высказывания, слегка смущённая, отошла в сторону, ближе к рыбному отделу.
Там, в окружении холодильников, маленького роста, пухлотелая, энергичная старушка в визгливой манере доказывала администраторше, что «рыба давно протухла, и ею не то что народ кормить нельзя, но и даже собак!»
Работница магазина не пыталась доказать обратное, но и случая поязвить не упускала: «Рыба свежая, ещё вчера плавала в Иордане».
Издёвка окончательно вывела старушку из себя, и она уже практически вопила: «Принесите жалобную книгу, позовите управляющего» (Можно подумать, кто-то её читает, а управляющий что-то решает).
Но старушка, в своей ярости, выглядела такой одухотворённой, что только грубой одежды из верблюжьей шерсти и деревянного посоха ей и не хватало, чтобы повести за собой жаждущий рыбы народ.
В то же время грузного вида охранник, не обращая никакого внимания на разгорающуюся у холодильников священную войну, лишь поглядывал на часы и, лениво поправляя помятую форму, без конца зевал.
Подождав, пока румянец с щёк отхлынет, я возвратилась в родную гавань. Кассирша снова пыталась что-то отменить, очередь всё больше вздыхала, а голубки практически съели друг друга.
Как же сильно расставание меняет взгляды. Совсем недавно, никого не стесняясь, я тоже сосалась со своим парнем, а сейчас даже вспоминать противно, наблюдать же за поцелуями влюблённых просто тошнотно, их слюнявые ласки теперь мне кажутся до такой степени ванильными, что тянет блевать, но, по возвращении домой бежать в свою комнату и рыдать в подушку, чтобы никто не видел...
Самое мерзкое, что человек, который когда-то был дороже жизни, в это время уже целуется с другой, и они готовятся к свадьбе.
И пока влюблённые всё так же вечерами ходят на свидания парами и всё так же сидят на озябших скамейках у подъездов и на детских площадках, ты без конца думаешь, что в тебе не так, начинаешь искать в себе какие-то изъяны, а потом просто закрываешь боль внутри себя, шутишь и смеёшься, но перестаешь верить в любовь и вообще кому-либо, а тишина напоминает не ту, что царила за мгновение до сотворения мира, а ту, которая повисает после всеразрушающего землетрясения.
***
Мой парень не читал мне стихов, вероятно, он их и не знал. Не уверена, что он прочитал хотя бы одну книгу. Может, от пустоты душевной он и был так беспощаден к моим чувствам. Привыкший топтать в своей душе все самые чахлые росточки, своими байкерскими сапогами, смешивал их с грязью и в моей. От него пахло пивом, сигаретным дымом и то ли маслом, то ли бензином. Я не знаю, за что любила его и из-за чего позже так страдала. Возможно, просто придумала себе любовь, приняв его безрассудство, граничащее с тупостью за смелость, а грубость — за мужественность. Сейчас-то я понимаю, что быть сильным — это означает быть великодушным, а быть смелым, значит, не бояться выглядеть и трусом.
Интересно, а он хоть немного любил меня, или все слова, сказанные им в минуты уединения, были ложью?
Учитывая тот факт, что он сделал предложение своей будущей жене после ночи, проведённой в моей постели — вряд ли любил. А если учесть и тот факт, что уже после предложения звонил мне и без конца писал в соцсетях, предлагая не разрывать отношений, то вряд ли любит и будущую жену...
Так, животиком кверху, плавая в Содомское море своих воспоминаний, я практически забыла о том, что нахожусь в очереди, она самостоятельно выносила меня к кассе, словно океан обломки потерпевшего крушение корабля к берегу необитаемого острова.
А ведь и впрямь, как было бы здорово очутиться сейчас не посреди вечно простуженной Москвы, а на каком-нибудь необитаемом острове: купаться голой в океане, греться на тёплом песке под ласковыми лучами тропического солнца, есть бананы, пить кокосовое молоко, жарить на костре только что пойманную рыбу и не думать вообще ни о чём, а просто жить и радоваться теплу...
Тем временем охранник не переставал зевать, старуха продолжала вопить, администраторша язвила, кассирша уже и не пыталась извиняться, очередь росла, парочка продолжала старательно облизывать друг друга. А история почти растворилась в безвкусном лимонаде вечернего воздуха, но неопытная кассирша уже исполнила свой медленный танец, и на смену ему спешили куда более энергичные мотивы.
Не в такт шаркающему ритму очереди театральным звонком зажужжал ироничный припев уже подзабытого хита Аллы Пугачёвой "Мадам Брошкина".
Парень встрепенулся — мама звонит — и на удивление легко отлип от своей пассии.
Губы девушки неестественно изобразили улыбку, она, сделав вид, что заинтересовалась какой-то безделушкой, отошла от уже говорившего по телефону парня к стеллажу с мелочёвкой.
— В магазине. В очереди стою, — доложил он, — Водичку взял, жвачку, йогурт питьевой... — весело продолжал он доклад, — Да, только за йогуртом и водичкой зашёл, — усмехнулся в трубку докладчик.
В его корзиночке и впрямь лежали йогурт, бутылка с водой, но там ещё были сладости, соки, пара банок энергетика, прочая мелочь.
Далеко не юношеская щетина, смешливые морщинки по уголкам глаз, вычерченный лоб и надбровные дуги явно свидетельствовали — парень не вчера перешагнул порог двадцатилетия. В очереди к кассе продуктового магазина по телефону разговаривал взрослый мужчина, но его манера общаться больше подошла бы юноше лет четырнадцати.
За ним было довольно забавно наблюдать, но целиком описать разговор по телефону — задача не простая. Потому как парень без конца экал и дакал…
— Один. Да, один я! — не переставая хихикать, рапортовал любитель жвачки, — Нет. Нет. Да. Да-да. Конечно, — односложно, по всей видимости, желая поскорее отделаться, жеманно проговаривал он в трубку всё тем же задорным тоном.
Контраст между внешностью и манерой общаться был яркий и неприятный. Мне отчего-то, с каждой секундой, всё сильнее хотелось с силой толкнуть его в плечо или потрепать за грудки. И я едва сдерживала себя от вопроса: "Мальчик, а мама разрешает тебе одному ходить в магазин!?"
Тем временем очередь, наконец, продвинулась вперёд, несмотря на это люди короткими фразами, вздохами, охами понемногу начинали выражать своё раздражение,(даже душевные москвичи начинали терять свою душевность) отчего работа кассирши становилась только не увереннее.
Мужчина, в белоснежной шёлковой рубашке и с подведёнными тушью глазами, стоявший в середине очереди, несколько секунд выразительно смотрел на часы, висящие над дверью с надписью "Администрация". На электронном циферблате алели цифры 19:34, затем медленно, точно опасаясь, как бы брюки не разошлись по швам, поставил корзину с продуктами на кафельный пол и продефилировал к выходу.
Видимо, это был актёр Молодежного Театра Спесивцева и, скорее всего, он опаздывал на спектакль. Магазин находится как раз за углом театра и соседствует с его чёрным ходом. Не мал был соблазн последовать за лицедеем, но садистский интерес к оратору с телефоном и его тактичной девушке, по всей видимости, вызванный собственным недавним расставанием, не дал мне вывалиться из охающей очереди, и я продолжила наблюдать за разворачивающейся драмой: — Да! Да, я же говорил уже! Да-да. Да, мааа…
Судя по паузам, человек по ту сторону телефона был красноречивее, и пока он говорил слова, которые и для меня, и для вас, соответственно, остались неизвестными, парень следил за тем, как его девушка перебрала многочисленные виды гигиенических помад, лежащих в прозрачной корзинке стеллажа.
Ногти девушки были аккуратно подстрижены и покрашены в фиолетовый цвет. Просто и со вкусом. Я бы себе, конечно, такие не сделала, так как … не люблю короткие ногти, ими и в носу по-человечески не поковыряться и харю, при случае, расцарапать не получится. И цвет тоже, только для похорон и сгодится. Я предпочитаю классические, мягкие тона.
— Бросил я её, сколько можно повторять! — выпалил парень в трубку. Судя по тому, как девушка вжалась в стеллаж с безделушками, речь шла о ней.
Было заметно: парню не нравится то, что человек по ту сторону телефона требовал от него. Он ещё некоторое время, ничего не говоря, наблюдал за спиной девушки с фиолетовыми ногтями, а затем, вернувшись к своей озорной интонации, произнёс:
— Говорю же, ма, бросил я эту деревенскую дуру. Чё ты пристала-то. Девушка, казалось, срослась со стеллажом и, если бы могла, то, наверняка, сама превратилась бы в стеллаж. Очередь, ещё секунду назад живая, притихла.
— Да. Да-да. В десять буду дома. Да, точно буду. Да. Да-да … Я тебя тоже целую. И наконец, за секунду до того как я уже собиралась перегрызть ему сонную артерию, мастер телефонных разговоров, заткнулся.
Я пересказала только маленькую часть диалога, но ты, дорогой мой читатель, за это можешь меня не благодарить, ибо я и сама не получила бы ни малейшего наслаждения от полного его описания.
***
Слёз, скандала, проклятий, драки, возможно, поножовщины — я ожидала всего, но только не того, что произошло в следующую минуту.
Парень поставил корзинку с покупками на пол и, подойдя сзади ко всё ещё стоявшей у стеллажа девушке, обнял её.
— Я люблю тебя, Поля. Но ты же понимаешь, если мама узнает, что мы вместе, она перестанет финансировать меня. А нам ведь этого не нужно.
Девушка, оставаясь в объятиях парня, развернулась: — А ещё, мама болеет, так ведь? Её беречь надо, — как бы продолжая слова парня, вкрадчиво-нежно, почти прошептала девушка.
Ни для кого не секрет, что коренные москвичи, мужская их часть, очень зависят от старших женщин своей семьи. Они нередко, далеко за сорок, живут с мамами, а ещё чаще с бабушками, во всём советуются с ними и в целом очень долго остаются по-детски не самостоятельными.
— Ты хороший сын. Бережёшь маму. Заботливый мой, — ещё более вкрадчиво и нежно закончила она и мягко поцеловала парня в нос.
Только тогда в объятиях парня, поглаживая его по щеке, она выглядела не второй сосущейся половинкой, а личностью.
Её только что предали, растоптали, а она так нежна.
Интересно, за что она его любит, или так же, как и я, выдумала себе любовь?
Но нет, не выдумала, она-то согласилась бы и после предложения другой девушке оставаться в отношениях.
Её дерзкий, но в то же время наивный взгляд тёмно-карих глаз, не коря и не обвиняя, откровенно любовался парнем. Ярко выраженные скулы подчеркивали пухлость сочных губ, которые одинаково органично могли бы вопить проклятия в какой-нибудь революционной стачке и целовать бледную руку церковного сановника, а свободолюбивые брови придавали образу дикости.
Черты девушки были настолько красивы и необычны, что мне казалось: это Фрида сошла с одной из собственных картин прямиком в объятия сына мадам Брошкиной.
***
Фрида нежно гладила парня по небритой щеке:
— Пойдём, у нас ещё есть пара часов…
— А покупки? — вяло попытался остановить он Фриду, — Наверное, нужно расплатиться.
— Не нужно. Оставь. У нас есть ещё два часа — их не купишь в магазине. — И, не дожидаясь ответа, Фрида увлекла парня за собой.
Вскоре появились ещё две кассирши, люди из очереди рассыпались по открывшимся кассам. На полу остались две корзинки с продуктами. Охранник куда-то пропал (наверное, решил всё-таки поспать), в рыбном отделе продолжалась холодная война за рыбу. А у меня в голове вращалась уже другая песня Аллы Пугачёвой:
Не отрекаются любя.
Ведь жизнь кончается не завтра.
Я перестану ждать тебя,
А ты придешь совсем внезапно.
Не отрекаются любя.
А ты придешь, когда темно,
Когда в окно ударит вьюга,
Когда припомнишь, как давно
Не согревали мы друг друга.
Да, ты придешь, когда темно.
/…/ За это можно все отдать!