4
Второй раз в жизни мы болтали без умолку. Ничего не тая, забыв о всяких правилах и дурацких условностях.
— Ну рассказывай. Как ты провела последние восемь лет своей жизни?
— Ой... — вздохнула она. — Все эти годы умещаются в тридцать — сорок слов, — и стала загибать пальцы. — Получила красный диплом искусствоведа, устроилась на работу, вышла замуж за аспиранта, который вёл у нас семинары по вторникам, родила от него сына, ушла с работы, развелась, похоронила отца, устроилась на новую работу, переехала жить к маме. Вот тебе и восемь лет. Слушай, у тебя что-нибудь покрепче чая есть?
Я встал из-за стола, открыл холодильник. Нашёл там полупустую бутылку красного вина, которую Катя встретила с облегчением и огромной радостью:
— Господи боже, да! — воскликнула она и воздела руки к небу.
Чашки из которых мы пили чай, отправились в раковину. Я достал два бокала посолиднее. Разлил вино.
— Можно я закурю? — спросила она.
— Да пожалуйста.
Сам я не курил. Пепельницы у меня не было. Так что пришлось для этих дел приспособить маленькую кофейную чашку.
Она вынула пачку сигарет из кармана джинсов. Я дал ей коробок спичек и открыл окно. Она зажгла сигарету. Затянулась. И голубая струйка дыма по-змеиному заплясала в воздухе. Мы стали пить вино. Оно было вкусным. От него немного вязло во рту и шумело в голове.
— Я теперь консультант в салоне связи, представляешь?
— Не так уж и плохо, — пожал я плечами.
— Ой, да иди ты! Подлей мне ещё вина и больше не неси всякий бред.
Я повиновался.
— А ты чем занимаешься? — спросила Катя.
— Я менеджер по работе с клиентами. Но давай не будем о работе. Меня и без того от неё тошнит.
— Могу себе представить, — она стряхнула пепел в кофейную чашку.
— И всё-таки... Как ты узнала, где я живу?
— А я и не знала.
— Как это?
— Мне по ошибке пришло твоё письмо.
Она полезла в сумочку, достала оттуда конверт и положила на стол.
— На почте, должно быть, перепутали. Забавно получилось: я живу на улице Ульянова, а ты на улице Ленина. Номер дома один и тот же — 12. Видимо это сильно сбивает с толку тех, кто работает на почте.
Я взял конверт. Посмотрел на имя отправителя.
— Кто такой Дерек Льюис?
— Ты меня спрашиваешь? — удивилась Катя. — Это письмо тебе адресовано.
— Бред какой-то... — я залпом выпил очередной стакан вина.
— Не знаю я никаких Дереков, — словно бы оправдывался я.
— Я тоже, — сказала Катя. — Вскрыть конверт не хочешь?
— Нет, — я убрал конверт в сторону. — Может, позже. Давай лучше поговорим ещё о чём-нибудь. Мне как-то по себе от этого...
— Э-э-э-м, ну, хорошо. О чём хочешь поговорить?
— Неважно. О чём угодно.
Она некоторое время молчала. Потом спросила:
— Ты меня когда-нибудь любил?
— А?! Чего?.. Не знаю. Дай подумать. Пожалуй, нет, не любил.
— Но ты ощущал между нами некую связь?
— Да, что-то такое было, — признался я. — И это иногда немного раздражало. Странное, непреодолимое и необъяснимое чувство, нет, скорее даже состояние духа и тела. Я будто должен, просто обязан был находиться рядом с тобой. Во всех возможных смыслах. Но мне казалось, что я сам себе всё это придумал.
— Нет, со мной было то же самое. И это пугало до усрачки.
— Не то слово!
— Слушай, я есть хочу. Может у тебя завалялось чего вкусненького?
— Пойду гляну.
Я встал и вновь пошёл к холодильнику.
— Слушай, — сказал я, — ничего готового нет, но я могу на скорую руку сварганить тебе яичницу. С луком, сыром и колбасой.
— Звучит очень даже здорово!
Я принялся за готовку. На часах была полночь. Бутылку опустела.
— А вина больше не осталось? — спросила Катя.
— Не а.
С печальным видом она поставила бокалы в раковину и сказала:
— Тогда я пойду осмотрю твою квартиру, пока ты готовишь. Если не возражаешь, конечно.
— Не возражаю, но при одном условии.
— Я слушаю.
— Не осуждай меня за беспорядок.
Она засмеялась.
— Идеальный порядок в доме бывает только у маньяков и психопатов.
— Верно подмечено.
Она ушла, а я достал сковородку, налил туда масла. Включил плиту. Почистил и нарезал кубиками лук. Бросил на сковородку. Разбил два яйца, добавил четыре кусочка варёной колбасы, посолил и совсем чуть-чуть поперчил. Вся эта холостяцкая смесь грозно шкварчала, масло брызгами летело во все стороны, яйца пузырились. А я всё думал о письме. Взял конверт со стола, ещё раз проверил имя и адрес получателя: Фарадей Виктор Александрович, улица Ленина, д.12, кв.15. Всё верно. Имя и адрес отправителя: Дерек Льюис, улица Зеркальная, д.3, кв.5. Я был уверен, что не знал никого с таким именем. Письмо это вызывало дикое чувство тревоги, от которого, стало теперь очевидно, можно избавиться лишь одним способом: прочесть письмо.
Я осторожно вскрыл конверт и стал читать:
Здравствуй, Виктор!
Ты меня не знаешь, но я знаю тебя.
Не пугайся и не тревожься.
Имя моё, как и то, кто я вообще такой, не имеет особого значения. Не забивай себе этим голову. Важно лишь то, зачем я пишу тебе. И поверь, я не стал бы писать без причины.
Всё дело в том, что мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Это важно. Действительно очень важно. В первую очередь для тебя самого. И для Кати тоже.
Ты должен убить её.
И да, выключи плиту скорее. А то яичница подгорит. И тогда Катя точно не станет её есть. Останется голодной. А это нехорошо.
Накорми девушку. И убей. Так нужно. В этом, если угодно, кроется истинное твоё предназначение.
P.S.
Если в дальнейшем возникнут какие-то вопросы, можешь написать мне письмо. Адрес у тебя теперь есть. Но ты получишь ответы только если Катя будет мертва.
Я выключил плиту, как и велел мне Дерек. Сложил письмо и бросил обратно на стол вместе с конвертом.
— Яичница готова! — крикнул я Кате.
Раздались её приближающиеся шаги.
Она выглянула из-за угла и сказала:
— Пошли в комнату, а? У тебя там так классно! Хочу поесть там!
И не дожидаясь ответа сразу ушла.
Я перетащил из гостиной журнальный столик, поставил его рядом с кроватью. Принёс сковородку, вилку и пару кусков хлеба на тарелке.
Катя поела. Я положил тарелку в сковородку, закрыл крышку и убрал на пол, поставил рядом с батареей, чтобы не мозолила глаза. Журнальный столик отодвинул к стене. Мы легли в постель. Стали глядеть в потолок. Я чувствовал прикосновение её плеча.
— Как же всё-таки странно и по-дебильному всё вышло, — сказала она.
— Ты о чём?
— Да я о нас. Вся эта история с томиком Бодлера, переездом твоих родителей и переломом моей ноги. Почему всё так? Должно было быть иначе.
— Разве?
— Ну конечно! Выброси из этой цепи хоть одно маленькое звено — и всё пойдёт совсем по иному пути.
— Да, но мы уже ничего не можем выбросить. Эта схема давно незыблема: потерянный томик Бодлера — Переезд моих родителей — Перелом твоей ноги — Вечная Разлука.
— Но она не конечна! Мы можем что-нибудь к ней добавить. Теперь-то мы понимаем, чего хотим и как этого добиться.
— Да? Ты уверена, что точно знаешь, чего хочешь?
— На все сто!
— И чего же ты хочешь?
— Я бы хотела остаться с тобой. Потому что только рядом с тобой я ощущаю гармонию в своей душе. А когда ты далеко, всё начинает казаться каким-то неправильным, сломанным, извращённым. И мне от этого совсем паршиво.
— Почему ты мне сразу не рассказала о письме?
— О письме?.. А-а-а, боже. Для меня это всего лишь билет в твою жизнь, не более. И я напрочь о нём забыла, стоило мне ступить на борт, капитан.
— Ты очень забавная, когда пьяная.
— Ага, я знаю.
— Ты сама написала это письмо?
— Что?! Ты дурак, что ль, совсем?! — она склонилась надо мной. — Откуда я по твоему знаю твой адрес? А если бы и знала, то зачем писать от чужого имени? Я бы написала от своего. Да и кто вообще пишет бумажные письма?! Девятнадцатый год на дворе!
Кончики её волос лезли мне в глаза и ноздри. Она смотрела на меня так, словно я герой, призванный спасти её от жизни, заключённой в схему «Потерянный томик Бодлера — Переезд родителей — Перелом ноги — Вечная Разлука». И в этом взгляде была некая загадочная, неописуемая красота, от которой внутри у меня всё тяжелело и наполнялось желчью печали и бесконечного одиночества. Мне безумно хотелось от всего этого избавиться.
Я сбросил Катю с себя и сам навис над ней. Нежно поцеловал её. Она поцеловала меня в ответ. Я ласкал её, она тяжело дышала. Мы разделись. Я бросил одежду на полу, она аккуратно сложила свою на журнальный столик. Мы вернулись в постель. Мы не любили друг друга, мы даже не были друзьями. Но в ту ночь мы приблизились к тому, чтобы стать одним целым и сломить ту дурацкую схему, в которую сложились наши с ней жизни.
Я вошёл в неё. Она была влажной и тёплой. Она была весной. Из груди её вырвался стон. Такой стон, будто она освободилась от чего-то давно её тяготившего. Я целовал её шею, её груди, всё, до чего мог добраться. Я двигался. Она стонала всё громче. Когда я был близок к тому, чтобы кончить, я сжал руками её горло и стал душить. По началу она не сопротивлялась. Я сжал горло чуть сильнее. Глаза её широко раскрылись, все мышцы напряглись, лицо сковал ужас. Она попыталась вырваться. Пыталась снова и снова. Но ничего у неё не получалось. Я душил её и чувствовал, как жизнь утекает в мои руки и течёт дальше куда-то вниз. В животе у меня будто вспыхнуло солнце. Мне стало так хорошо. Разум вдруг стал таким чистым, а мысли ясными. И тогда я сжал горло ещё сильнее. И закричал. И стал трясти её. Энергия жизни переполняла меня.
В какой-то момент она перестала бороться, перестала двигаться, пересталадышать. Пустота заполнила её. Она сама стала пустотой. Я отпустил её горло,повалился на неё, уткнулся лицом в подушку и разрыдался. А потом уснул.