Глава V. ЮРОДИВЫЙ
В комнату вошел человек лет пятидесяти, с бледным, изрытым
оспою продолговатым лицом, длинными седыми волосами и редкой
рыжеватой бородкой. Он был такого большого роста, что для
того, чтобы пройти в дверь, ему не только нужно было нагнуть
голову, но и согнуться всем телом. На нем было надето что-то
изорванное, похожее на кафтан и на подрясник; в руке он держал
огромный посох. Войдя в комнату, он из всех сил стукнул им по
полу и, скривив брови и чрезмерно раскрыв рот, захохотал самым
страшным и неестественным образом Он был крив на один глаз, и
белый зрачок этого глаза прыгал беспрестанно и придавал его и
без того некрасивому лицу еще более отвратительное выражение.
- Ага! попались! - закричал он, маленькими шажками подбегая
к Володе, схватил его за голову и начал тщательно
рассматривать его макушку, потом с совершенно серьезным
выражением отошел от него, подошел к столу и начал дуть под
клеенку и крестить ее. - О-ох жалко! о-ох больно!..
сердечные... улетят, - заговорил он потом дрожащим от слез
голосом, с чувством всматриваясь в Володю, и стал утирать
рукавом действительно падавшие слезы.
Голос его был груб и хрипл, движения торопливы и неровны,
речь бессмысленна и несвязна (он никогда не употреблял
местоимений), но ударения так трогательны и желтое уродливое
лицо его принимало иногда такое откровенно печальное
выражение, что, слушая его, нельзя было удержаться от
какого-то смешанного чувства сожаления, страха и грусти.
Это был юродивый и странник Гриша.
Откуда был он? кто были его родители? что побудило его
избрать странническую жизнь, какую он вел? Никто не знал
этого. Знаю только то, что он с пятнадцатого года стал
известен как юродивый, который зиму и лето ходит босиком,
посещает монастыри, дарит образочки тем, кого полюбит, и
говорит загадочные слова, которые некоторыми принимаются за
предсказания, что никто никогда не знал его в другом виде, что
он изредка хаживал к бабушке и что одни говорили, будто он
несчастный сын богатых родителей и чистая душа, а другие, что
он просто мужик и лентяй.
Наконец явился давно желанный пунктуальный Фока, и мы пошли
вниз. Гриша, всхлипывая и продолжая говорить разную нелепицу,
шел за нами и стучал костылем по ступенькам лестницы. Папа и
maman ходили рука об руку по гостиной и о чем-то тихо
разговаривали. Марья Ивановна чинно сидела на одном из кресел,
симметрично, под прямым углом, примыкавшем к дивану, и
строгим, но сдержанным голосом давала наставления сидевшим
подле нее девочкам. Как только Карл Иваныч вошел в комнату,
она взглянула на него, тотчас же отвернулась, и лицо ее
приняло выражение, которое можно передать так: я вас не
замечаю, Карл Иваныч. По глазам девочек заметно было, что они
очень хотели поскорее передать нам какое-то очень важное
известие; но вскочить с своих мест и подойти к нам было бы
нарушением правил Мими. Мы сначала должны были подойти к ней,
сказать: "Вопjour, Mimi" *), шаркнуть ногой, а потом уже
позволялось вступать в разговоры.
-------------
*) Добрый день, Мими (фр.)
Что за несносная особа была эта Мими! При ней, бывало, ни о
чем нельзя было говорить: она все находила неприличным. Сверх
того, она беспрестанно приставала: "Parlez donc francais"*), а
тут-то, как назло так и хочется болтать по-русски; или за
обедом - только что войдешь во вкус какого-нибудь кушанья и
желаешь, чтобы никто не мешал, уж она непременно: "Mangez donc
avec du pain" или "Comment се que vous tenez votre
fourchette?"**) "И какое ей до нас дело! - подумаешь. - Пускай
она учит своих девочек, а у нас есть на это Карл Иваныч". Я
вполне разделял его ненависть к иным людям.
---------------
*) Говорите же по-французски (фр.).
**) "Ешьте же с хлебом", "Как вы держите вилку?" (фр.).
- Попроси мамашу, чтобы нас взяли на охоту, - сказала
Катенька шепотом, останавливая меня за курточку, когда большие
прошли вперед в столовую.
- Хорошо, постараемся.
Гриша обедал в столовой, но за особенным столиком; он не
поднимал глаз с своей тарелки, изредка вздыхал, делал страшные
гримасы и говорил, как будто сам с собою: "Жалко!.. улетела...
улетит голубь в небо... ох, на могиле камень!.." и т. п.
Maman с утра была расстроена; присутствие, слова и поступки
Гриши заметно усиливали в ней это расположение.
- Ах да, я было и забыла попросить тебя об одной вещи, -
сказала она, подавая отцу тарелку с супом.
- Что такое?
- Вели, пожалуйста, запирать своих страшных собак, а то они
чуть не закусали бедного Гришу, когда он проходил по двору.
Они этак и на детей могут броситься.
Услыхав, что речь идет о нем, Гриша повернулся к столу,
стал показывать изорванные полы своей одежды и, пережевывая,
приговаривать:
- Хотел, чтобы загрызли... Бог не попустил. Грех собаками
травить! большой грех! Не бей, большак*), что бить? Бог
простит... дни не такие.
-----------------
*) Так он безразлично называл всех мужчин. (Прим. Л. Н.
Толстого.)
- Что это он говорит? - спросил папа, пристально и строго
рассматривая его. - Я ничего не понимаю.
- А я понимаю, - отвечала maman, - он мне рассказывал, что
какой-то охотник нарочно на него пускал собак, так он и
говорит: "Хотел, чтобы загрызли, но бог не попустил", - и
просит тебя, чтобы ты за это не наказывал его.
- А! вот что! - сказал папа. - Почем же он знает, что я
хочу наказывать этого охотника? Ты знаешь, я вообще не большой
охотник до этих господ, - продолжал он по-французски, - но
этот особенно мне не нравится и должен быть...
- Ах, не говори этого, мой друг, - прервала его maman, как
будто испугавшись чего-нибудь, - почем ты знаешь?
- Кажется, я имел случай изучить эту породу людей - их
столько к тебе ходит, - все на один покрой. Вечно одна и та же
история...
Видно было, что матушка на этот счет была совершенно
другого мнения и не хотела спорить.
- Передай мне, пожалуйста, пирожок, - сказала она. - Что,
хороши ли они нынче?
- Нет, меня сердит, - продолжал папа, взяв в руку пирожок,
но держа его на таком расстоянии, чтобы maman не могла достать
его, - нет, меня сердит, когда я вижу, что люди умные и
образованные вдаются в обман.
И он ударил вилкой по столу.
- Я тебя просила передать мне пирожок, - повторила она,
протягивая руку.
- И прекрасно делают, - продолжал папа, отодвигая руку, -
что таких людей сажают в полицию. Они приносят только ту
пользу, что расстраивают и без того слабые нервы некоторых
особ, - прибавил он с улыбкой, заметив, что этот разговор
очень не нравился матушке, и подал ей пирожок.
- Я на это тебе только одно скажу: трудно поверить, чтобы
человек, который, несмотря на свои шестьдесят лет, зиму и лето
ходит босой и, не снимая, носит под платьем вериги в два пуда
весом и который не раз отказывался от предложений жить
спокойно и на всем готовом, - трудно поверить, чтобы такой
человек все это делал только из лени. Насчет предсказаний, -
прибавила она со вздохом и помолчав немного, - je suis payee
pour y croire*); я тебе рассказывала, кажется, как Кирюша день
в день, час в час предсказал покойнику папеньке его кончину.
---------------
*) я верю в них недаром (фр.)
- Ах, что ты со мной сделала! - сказал папа, улыбаясь и
приставив руку ко рту с той стороны, с которой сидела Мими.
(Когда он это делал, я всегда слушал с напряженным вниманием,
ожидая чего-нибудь смешного.) - Зачем ты мне напомнила об его
ногах? Я посмотрел и теперь ничего есть не буду.
Обед клонился к концу. Любочка и Катенька беспрестанно
подмигивали нам, вертелись на своих стульях и вообще изъявляли
сильное беспокойство. Подмигивание это значило: "Что же вы не
просите, чтобы нас взяли на охоту?" Я толкнул локтем Володю,
Володя толкнул меня и наконец решился: сначала робким голосом,
потом довольно твердо и громко, он объяснил, что так как мы
нынче должны ехать, то желали бы, чтобы девочки вместе с нами
поехали на охоту, в линейке. После небольшого совещания между
большими вопрос этот решен был в нашу пользу, и - что было еще
приятнее - maman сказала, что она сама поедет с нами.