Насквозь

Нет, я ни в какую не хотела перекрашивать стену.  Надпись на ней давно уж засохла, как осенний лист, и на ощупь была дубовой, но меня это ничуть не расстраивало. Напротив: я была рада, что имя человека, которого я любила, каждый день впечатывается глубже, и с каждым днём это имя всё тяжелее будет закрасить. Да что уж там тяжелее, я честна с собой: я с радостью оставила бы его имя здесь навсегда.

Но я чувствовала, что это нехорошая идея.

Потому что рано или поздно в мою квартиру наведаются родители, чтобы, например, привезти гостинцев, помочь денежкой или посмотреть новый ремонт, и всё: полетят клочки по закоулочкам. Вот бегай потом им и объясняй, что стена исписана твоим другом детства, носящим то же имя, а не татуировщиком, за которого тебе недавно сделали смертный выговор!

Или Ульяну однажды занесёт ко мне в гости, и она не так поймёт. Или кого-то ещё. Лучше её закрасить хорошенько, пока никого чёрт не принёс ко мне...

Я обмакнула кисть в ведёрко с белой краской и подошла к стене. Моя рука слегка задрожала. Будто вместе с надписью я собиралась закрасить все чувства и воспоминания о Диме. Будто память о нашей дружбе навсегда останется под слоем этой краски, капающей с моей кисти. Будто он не остался в Тольятти, будто он где-то здесь, на этой стене, а я собираюсь закрасить его.

Моя рука недвижно висела на десяти сантиметрах от стены, я не решалась поднести её ближе или убрать. Ангел благосклонно говорил мне: «Крась скорее». Демон же шептал соблазняюще: «Оставь».

Я прислонила кисть к стене и мазанула белую полосу сверху, остановилась на миллиметре от большой буквы «Д». Моя грудь от боли стеснилась.

«А назад дороги не будет...», — мелькнуло в моей голове. Мои тугие размышления были прерваны звонком в дверь.

«Ну вот, кажется, кого-то принесло...»

Оставив кисть, я пошла к двери. Я уже представила, как обалденно сейчас заявятся в квартиру родители. И какой обалденный скандал сейчас разгорится здесь, возле этой стены, как жаркий костёр красной рябины. Как и куда полетит это ведро с краской, эта табуретка, эта чашка...
Я мысленно перекрестилась, распахнула дверь.

— Добрый день, — кивнула девушка с высоким русым хвостом, в болоневом костюме голубого цвета и мокрых варежках. Это оказалась Валерия Дмитриевна - моя первая преподавательница вокала. Увидев её на пороге, я расслабилась и перестала прикрывать спиной стену с именем.

— Валерия Дмитриевна? Добрый день, — кивнула я, — Как Вы меня нашли?

— Ой, не спрашивай, — она сняла промокшую варежку и махнула ею, — Там целая история.

Она расстегнула молнию на костюме и отдышалась. Румянец выступил на её щеках.

— Ева, я хочу предложить тебе кое-что очень интересное и актуальное для тебя, поэтому расстроюсь прилично, если ты откажешься. Тем более что я вся упарилась, пока добралась до тебя. В общем, Дом Культуры, в котором я сейчас работаю, организует концерт на День Влюблённых, и я очень хочу видеть тебя на нём. От тебя нужна всего лишь одна...или пара достойных песен. В живом исполнении. Пожалуйста, Ева.

— Мне жаль, Валерия, — ответила я, — Мне уже предложили выступить в театре в этот день. И я сказала, что подумаю над этим предложением.

— Вот и над моим, пожалуйста, подумай. — кивнула она. — Я не хочу унижать театр, но просто скажу, что Дом Культуры, в отличие от него, тебя точно не обидет. Понимаешь, о чём я говорю?

«А тут ведь и не поспоришь»

— Так уж и быть, — согласилась я, — Скажите Дому, что я вся их.

Думаю, всякая студентка на моём месте поступила бы так же. Я только учусь, а потому не хочу упускать любой возможности заработать на своём деле. Закрыв за Валерией Дмитриевной дверь, я набрала маме и сказала, что откажусь от её предложения. Что только что приходила Валерия Дмитриевна, предлагала выступить, и я согласилась.

— Выступай конечно, — спокойно ответила мама.— А в театре я за тебя выступлю.

                                          ***

До четырнадцатого февраля оставалось чуть меньше месяца. Как в Северном Ледовитом океане, я утопала в подготовках к выступлению. С предложением Валерии Дмитриевны музыки в моей жизни стало в разы больше. Я решила взять на выступление песню «Выше головы» Полины Гагариной. Она звучала трогательно и душещипательно, но безмятежно и легко. На слух я подобрала аккорды на пианино и стала разучивать.

Каждый вечер, когда я играла её, я словно ходила по стройным аллеям, словно бегала по берегу моря, ослеплённая светом солнечных лучей. Словно черпала лучшее обезболивающее, ложилась на бок и засыпала. Петь эту песню было моим ежедневным сеансом психотерапии.

Музыка всегда лечила меня. Мои пальцы уставали и болели, но зато больше не болела моя душа. Однажды я заработаю и перееду в свой дом. И буду играть там холодными ночами, ветреными вечерами, и не буду слышать замечаний соседей.

Валерия сказала, что «Выше головы» идеально подходит для этого концерта, потому что это будет единственная душевная песня. Пока все будут петь отрадные и динамичные песни о страсти, я буду петь унылые и полётные. Этим я и выделюсь среди других вокалистов. А если ещё вложу в эту песню душу, то наверняка.
А я вложу.

За то время, пока Ульяна была на соревнованиях, я успела соскучиться по ней. Уже не терпится погулять с ней по любимой Пречистенской набережной, пройтись по Никольской улице. Ещё мы собирались сходить вместе в Л'Этуаль. В общем, когда она вернётся, нам определённо будет чем заняться.

Родители пока не звонили мне, да и, признаться, я не очень этого жду. Меня до сих пор гложет лютая злоба, когда я вспоминаю все их речи насчёт Димы. Прям хочется не звонить и ничего больше не рассказывать. Тем более сейчас не самое лучшее время: у меня намечается с ним встреча.

Вечером, после пары по оперному пению, я взяла себе стаканчик горячего кофе, сунула наушники в уши и поехала домой отдыхать и греться. Время было уже поздно, когда мне написал Дима, поэтому я прочитала его сообщения только наутро, торопясь на пары.

«Ева, привет. Ты сейчас в Москве? Мне нужна ты и целый день твоего времени».

«Целый день? — ответила я, сидя в холодной автобусной остановке. — «Я всего лишь хочу знать, что за причина, по которой твоя сестра хотела, чтобы я уехала. Зачем так много времени?».

Он просмотрел моё сообщение, посидел в сети с минуту, словно размышлял, что ответить, а затем написал:

«Не всё так просто, как тебе кажется. Мне придётся рассказать тебе больше, чем ты хочешь знать. И хорошо бы нам встретиться в спокойной обстановке, а не общественном месте. Скажи, ты сможешь ко мне приехать?».

«К тебе на студию?»

«На студию или же ко мне. Я живу на Тверской».

«Хорошо, я приеду в субботу. А могу узнать, чего вообще это касается? И почему так всё серьёзно».

Я ожидала получить какой-то развёрнутый ответ, но получила лишь:

«Тебя».

И он вышел из сети. Видимо, чтобы я его не расспрашивала.

Ночью я, конечно же, вся извелась. Ворочалась на матрасе, как блоха, крутила в голове всякую белиберду и таким образом дошла до собственных похорон. Только тогда поняла, что, чёрт, надо остановиться.

Я была чересчур тревожным человеком. Накручивала себя, как локоны на бигуди. Меня мучил и страх, и любопытство. Ульяна и так преподнесла мне это загадочно и сложно, а Дима только подлил масла в огонь. Боже мой, теперь я совсем ума не приложу, что и думать, к чему готовиться, чего завтра ждать. Нужно отключить голову и заснуть, иначе до утра я совсем себя сведу в могилу...

                                          ***

Я стояла на восемнадцатом этаже перед дверью с числом «пятнадцать» - меня передёргивало. Я только что тихонько постучала по ней кулаком, и тревога от неизвестности начала штурмовать внутри...

— Привет, — Дима не заставил меня ждать. Возник на пороге и широко распахнул дверь. Он выглядел мрачным. Наверное, как и я, не спал всю ночь.

— Мне уже не терпится узнать ответ на свой вопрос, — сказала ему я и прикрыла дверь, пристально наблюдая за ним. Он отошёл и закрыл лицо руками. — С тобой всё хорошо?

Он нервно кивнул, и я почувствовала, как запотели мои ладони. Дышать стало труднее. Я предчувствовала непонятную опасность.

— А похоже, что нет. Что такое? Умоляю, не тяни, а выкладывай. Я, вообще-то, ночь не спала из-за предстоящего разговора...

— Ты выглядишь такой спокойной, что я не решаюсь. — сказал он и отвернулся к нежно-голубой стене. — Понятия не имею, с чего мне лучше начать.

— Начни уже с чего-нибудь, — попросила его я,—Прошу, я уже начинаю переживать...

Дима провёл меня по квартире в светлую спальню с обоями, выложенными белыми кирпичиками.

Я села на двуспальную кровать, стоящую прямо посередине, покорно расположив руки на коленях, и беспокойно посмотрела за окно, на бурлящий город, в попытках успокоиться. Моё дыхание уже совсем сбилось, а Дима ещё не начинал говорить со мной. Стоял напротив, сложив руки возле губ, и переводил тревожно-бегающий взгляд то на пол, то на меня, нагоняя страху ещё сильнее.

— Начинай. — сказала я, глядя на него снизу вверх. — Я сейчас с ума сойду.

Он пошёл к окну, выдвинул там полку в прикроватной тумбочке и достал оттуда какой-то свёрток бумаги. Подошёл и молча протянул его мне.

— Что это? — спросила я, не сводя с него глаз.

— Открой его и прокомментируй.

Я смотрела на свёрток в его руке, но брать не решалась.

— Дима, что это?

— Не спрашивай, а просто открывай.

Я успела перебрать в голове все возможные варианты, что могу найти в свёртке. От самых мирных до самых ужасных. Я недоверчиво взглянула на Диму, по-прежнему стоявшему надо мной, и медленно взяла его. Почувствовала, как тревога уже становится частью меня, вздохнула, выдохнула и быстро развернула его.

Это было чёрно-белое изображение, вернее, рисунок от руки. Нарисован он был довольно хорошо: мне не приходилось спрашивать, что чем является, всё было реалистично и  распознаваемо. В глаза бросилась кучерявая девочка в кедах, свисающая из окна многоэтажки на подоконнике. В ней я узнала пятнадцатилетнюю себя. Возле подоконника, почти вплотную к ней, стояла низкорослая девочка в шортах и держала её ладони. Она тоже смахивала на кого-то, но я не могла понять, на кого. Действие происходило на лестничной площадке.

— Скажи что-нибудь, — попросил Дима. Он всё ещё не отходил от кровати, а стоял, наблюдая за мной с высоты своего роста.

Я почувствовала, как кровь приступает к моим щекам, и они начинают пылать огнём. Что-то бешено забилось в моей груди, глоток кислорода, который я пыталась сделать, затруднял мою речь. Последний раз я испытывала такие ощущения после высланного фото.

Я отбросила свёрток и поднялась с кровати, попыталась направиться к выходу из спальни. Дима не позволил мне уйти. Он аккуратно взял меня за локоть, встал на моём пути.

— Ева, скажи что-нибудь, не уходи.

— Я н-не могу. Мне слишком страшно. — голос покидал меня.

— Я больше не покажу тебе его, останься. Мне нужно поговорить с тобой.

— О чём? — произнесла я одними губами. — Я хочу узнать о случае на вечеринке, зачем ты показываешь мне этот свёрток?

— А почему ты так боишься смотреть на него?

Я не нашла ответа на его вопрос. Села на край кровати, поняв, что Дима не даст мне уйти просто так.

— Я не обманул тебя, — добавил он, и я подняла на него взгляд, — Я дам ответ на твой вопрос. Но одно вытекает из другого, поэтому я и попросил целый твой день.

— Тогда в чём дело? — буркнула я, закрыв лицо руками.

— Ночью, в том самом доме, ты говорила, что боишься числа «пятнадцать», так как в этот день выпала из окна по неосторожности.

Я тонко вслушивалась в каждое его слово, и моё дыхание участилось.

— И я ответил тебе, что узнаю, твоя ли это была неосторожность... — он недолго помолчал, — Так вот я и узнал.

В комнате повисла гробовая тишина.

— Я нарисовал твоё пятнадцатое августа, Ева. Тот день, когда ты получила травмы.

— Меня никто ниоткуда не толкал, — сказала я, не убирая с лица рук, и в моём голосе послышалась тревога, — И было это не в подъезде, как изобразил ты, а в окне моего дома, в котором я жила. Я просто решила сесть на подоконник и встретить закат, но подоконник был скользким и только что вымытым, поэтому я с него навернулась.

— Это даже звучит неубедительно. Да и то, что ты сказала, - лишь версия, которую тебе преподнесли. Сама ты не помнишь, как это было.— утвердил он.

— Не помню, — согласилась я, — Потому что я пережила кому, после которой лишилась памяти об августе в целом. Но мои родители не стали бы врать мне в таких серьёзных вещах. И врачи бы не подтвердили.

— Родители подтвердили, потому что так сказали врачи, а врачи так сказали, потому что кое у чьей семьи было слишком много денег. — уверенно сказал Дима. — Ты утверждаешь, что выпала из окна собственного дома, так кто же спас тебя, Ева? Ведь твои родители в этот день были в Краснодаре.

Я вдруг поняла, что пазл в моей голове не складывается, и у меня началась неодолимая паника...

— Н-не знаю, кто спас меня, но я думаю и надеюсь, что меня никто не убивал, и твоя интуиция тебя обманывает...Пожалуйста, давай ближе к делу...

Я чувствовала, как затряслись мои ноги, поэтому села нога на ногу и сложила ледяные руки в замок, тяжело дыша. С каждым вздохом моя паника нарастала. Я продолжала разглядывать белый плинтус, выложенный в углу, и пытаться восстановить дыхание.

— Тебя столкнули, Ева, — послышалось из конца спальни, — Всё очевидно. И сделал это никто иной как Мадина Макáрова - твоя верная и преданная подруга...

«Мадина Макáрова - верная и преданная подруга?», — всплыло  у меня в голове.

Услышав имя девушки, разговаривающей со мной на дне рождении Ульяны, я почувствовала, как телефон стал тяжёлым в моей руке. Я не справилась с ним, и он грохнулся из моей скользкой руки на ламинат экраном вверх. Из меня кто-то исчерпал все силы. Я чувствовала слабость в руках, ногах...Телефон я не подняла. Паника, поглощающая меня всё это время, вытолкнула из меня горькие слёзы.

Я соскочила с кровати и на ватных ногах побежала в поисках ванны. Растерялась и зашла на кухню, потом ошиблась и снова вбежала в спальню. Боже правый, его квартира была чертовски большой, я никак не могла найти ванну, и меня взяла страшная злоба. Я так хотела убежать туда, но не могла найти её, и моя злость на себя перешла в рыдание.

Дима вышел ко мне, стоявшей в коридоре возле стены, и прижал к себе, не обронив ни слова. Мои плечи, по которым он утешительно поглаживал меня, дрожали с содроганием.

— У тебя есть ванна? — сдавленно спросила я, глотая слёзы.—Мне нужна ванна.

«Боже, это звучит так глупо, — подумала я, пока Дима не отпускал меня ни на секунду, — Ведь в каждой квартире она есть...»

— Есть, — отчаянно кивнул он, — Идём за мной. Конечно есть.

— Мне нужна она, — рыдала я, — Я запуталась. Отведи меня туда, прошу.

Я повторяла это, словно это были единственные слова на этом свете. Он отвёл меня в мой храм, о котором я так просила, и ушёл в спальню. Я закрыла дверь и рухнулась на холодный кафель, зажмурившись от слёз, катящихся на пол. Ванна была тёмной и маленькой, мои ноги упирались в стиральную машину. Боль внутри была сильнее, чем я могла вынести. Непрощаемая обида сидела внутри меня и беспощадно била по сжавшейся груди.

У меня не осталось сомнений: все эти годы мне бессовестно врали, и Дима не ошибается. Я пыталась вцепиться за последнюю надежду на то, что он ошибся, но сорвалась с неё, как с тонкой верёвки на утёсе. Сорвалась и полетела вниз.

Если бы я выпала из окна своего частного дома, меня бы попросту никто не спас. Потому что в конце июля родители вместе с Яриком уехали в Краснодар к бабушке с дедушкой. Мне стало всё ясно. Не просто так меня настораживало и бросало в дрожь, когда эта паршивая стерва пыталась говорить со мной на вечеринке. Когда она стояла сзади меня на студии. Все пазлы складывались легко. Всё указывало на правоту Димы.

Сейчас, рыдая на холодном кафеле, я поняла самое страшное. Поняла то, что окончательно подтвердило слова Димы. Мадина и есть девушка моих ночных кошмаров. Теперь у меня не осталось оснований не верить ему. Я прижалась к своим коленям и почувствовала, как от слёз у меня с болью запульсировала голова. Наверно, мама была права, когда сказала, что общение с ним обернётся для меня страшным образом. И оно обернулось.

Но так ли всё плохо? Куда страшнее было бы прожить всю жизнь в обмане, так и не узнав, от чьей руки ты чуть не попрощалась с жизнью. Чья ядовитая рука отправила тебя вниз, заставила тебя встретиться с асфальтом. А затем с комой, потерей памяти и сломанным позвоночником.

Клац.
У меня сложился ещё один пазл. Теперь я понимаю, почему родители так категорично не хотели, чтобы я дружила или - о боже ! - переписывалась с ним. Они опасаются экстрасенса, потому что знают, что стоит этой теме подняться между нами, и правда выльется наружу. Вот и всё. А не потому что «он будет знать обо мне всё и умело пользоваться этим», не потому что «наведёт на меня порчу после мелкой ссоры».

Всё сказанное в родительском доме было сладкой сказкой, детской страшилкой. Как, как они могли так со мной поступить? Как могли пять лет лгать мне и покрывать настоящую убийцу? Можно ли такое простить?

Беспорядочный поток моих мыслей прервался включением в ванной света. Я услышала, как Дима щёлкнул по выключателю за стеной и спросил о моём самочувствии, сказал, что меня долго нет и он волнуется. Я сжала ключ, который выпал на кафель, в кулаке, сглотнула слезу, текущую мне прямо на губы, и ответила, что выйду через пять минут.

Поднявшись с пола, я шмыгнула под струю прохладной воды и смыла чернючие слёзы туши под глазами. Я дрожала, но старалась взять себя в руки. У некоторых людей был огромный талант, который бы пригодился мне сейчас: они умели переключаться и управлять своими эмоциями, как инструментом. Эта штука есть у Мадины, она мельком говорила мне, когда мы разговаривали у Ульяны, уже не помню, на какую тему. Так вот я этим талантом не обладала. Кто знает, почему меня им обделили. Наверное, у меня была не такая гибкая психика.

По возвращению в спальню я заметила Диму стоящим ко мне спиной возле окна. Он вновь воспользовался своей привычкой держать ладони на уровне губ, а значит, находился в мыслях. Я подошла к нему.

— Кто спас меня, когда моё тело встретилось с асфальтом? — вымолвила я, глядя на город с высоты восемнадцатого этажа. Дима обернулся. Наши взгляды встретились. — Кто вызвал скорую?

— Тебе правда интересно?

— Да, — непременно сказала я, — Я хочу знать своего героя в лицо. Ну, или хотя бы по имени...

— Твой друг, — ответил он, изучая моё лицо.

— Какой из? Макс? Дима?

Он развёл руками.

— Я не знаю.

— Но ты ведь знаешь, — сказала я, глядя на него в упор, — Не обманывай. Ты же всё знаешь.

— Не знаю и не обманываю.

Он соврал, и я поняла это. И он понял, что я поняла. Мне было слишком паршиво, поэтому я решила, что позже обязательно выпытаю у него имя.

Я присела на кровать, на то же самое место, где сидела до ухода в ванную, и сглотнула тяжёлый ком в горле. Все слёзы были выплаканы ещё на кафеле, сердце всё ещё болело, но на душе было непоколебимое спокойствие, какое обычно бывает после истерики.

Я не знала, что сделается со мной, когда я покину его квартиру. Не представляла и представлять не хотела, как буду спать эту ночь и как буду смотреть в глаза своим родителям. Я словно застыла в этом моменте, время будто остановилось для меня в стенах этой квартиры. В голове было так много вопросов. И так мало ответов.

— Я страшно боюсь выпускать тебя из этой квартиры, — признался Дима, присев рядом,
— Боюсь представить, как ты будешь жить со всей информацией, что я обрушил на тебя сегодня. Ты точно справишься?

В ответ он получил моё молчание.

— Ева, я думаю, что мы, люди, гораздо сильнее, чем думаем. Сейчас тебе кажется, что весь мир рухнул, кажется, что ты не выдержишь. Но пройдёт время, и ты увидишь, что всё смогла, выдержала и даже переломила. Мне жаль, что я сломал тебя, но я считаю, что поступил бы подлее, если бы знал всё и промолчал, верно? Ты, может, злишься на меня, что я сказал всё так прямо и остро, не подумав о твоих чувствах? Прости, это в моём стиле.

Я не была зла на него, и попыталась сказать это, но сорвалась на нервный смех, который тут же перерос в плачь. Больше я ничего говорить не пыталась. Мои нервы были расстроены: хотелось одновременно плакать и смеяться. Меня трясло без остановки, как ни пыталась я успокоиться.

Я впилась ногтями в края дивана, как в бока лодки, плывущей по бушующему морю. Мои эмоции обманули меня. А ведь ещё минуту назад я была уверена, что спокойна...

Я уронила голову на колени и разрыдалась. Боже мой, сейчас мне нельзя было плакать. Если я начала это делать, боюсь, не смогу остановиться. Дима положил руку на моё содрогающееся плечо и, видимо, был готов сказать мне что-то утешительное, но я попятилась в коридор со словами, что ужасно хочу домой.

Последним моим воспоминанием было то, что я взяла куртку, но слабость в руках была такой сильной, что я уронила её на пол. Потянулась за ней и больше не поднялась. Мой рассудок помутнел, голова закружилась, и перед глазами выступила темнота.