Насквозь

Серые облезлые стены, ледяные железные скамейки с отверстиями, на которых я отморозила себе ноги, решётки на окнах и тусклое моргающее освещение - это то, что окружало меня уже сорок минут. Здесь было сумрачно, тихо и тревожно, лишь изредка за какой-нибудь тяжёлой дверью раздавались телефонные звонки, и громадные женщины в полицейских костюмах заходили туда, серьёзно поднимая трубки.

В руках я держала телефон с открытыми на экране аудиозаписями, сделанными в том самом кафе. Их было две штуки, одна на десять минут, вторая - на двадцать пять. Я ещё раз переслушала их, убедившись в качественности звука и убедительности моих доказательств. Снова проверила паспорт, медицинскую карту, свидетельство о рождении и остальные документы, лежавшие в сумке.

Дверь с табличкой «Участковый уполномоченный» бесшумно прикрылась в конце коридора, и оттуда вышел мужчина среднего роста с крупными щеками в форме, а за ним - низенькая худощавая бабушка с искривлённым позвоночником, в сиреневой водолазке и шалью, обёрнутой вокруг её морщинистой шеи.
Она хромала и шла, неровно и медленно переступая своими бежевыми балетками по плитке. Участковый придерживал её за изогнутый локоть и направлял к лестнице, приговаривая:

— Вы не переживайте, Антонина Васильевна, у нас люди честные работают, найдут они вашего Тошку. Сейчас поезжайте, отдохните, а завтра ближе к обеду мы Вам позвоним.

Бабушка коряво шла за ним к лестнице и без конца высмаркивалась в розовый платочек, всё плотнее закутываясь в серую шаль, накинутую на плечи.

— А-а-я-яй, украли, украли! — горевала она и рассеянно хваталась за голову, — Украли Тошку...

— Да бросьте, — утешал он её, расставляя руки в стороны, — Кто ж его украсть-то мог? Щас неделька-две - и найдём пропажу, ну, чего плакать? Он, наверно, погулять ушёл куда, да заблудился, чего ж вы так расстраиваетесь?

В этой ситуации мне стало жалко всех. Бабушку, собаку, и даже участкового. Аж внутри стало несладко. Это было невыносимо. Не могу смотреть, как плачут пенсионеры...

Участковый проводил её вниз и вернулся, вошёл в кабинет и пригласил меня за собой. Я собралась подняться со скамьи, к которой уже приклеилась за всё это время, как вдруг почувствовала вибрацию телефона в своей сумке. Звонил неизвестный номер, но код был московским. Я отклонила и кинула телефон обратно на дно.
Он зазвонил ещё и не остановился даже после того, как я дважды сбросила. Кто-то чересчур настойчивый сидел за этим номером.

— Ало, — раздражённо бросила я, нажимая на зелёную трубку.

«И как всегда в самый неподходящий момент!»

— Креслина Ева Александровна? — послышался голос взрослой женщины, сопровождаемый разговорами молодых девушек на фоне. — Вы можете говорить?

— Могу, — настороженно ответила я, — А кто Вы?

Женщина устало выдохнула и сказала на тон громче:

— Меня зовут Лариса Фёдоровна, я старшая медсестра многопрофильного научно-клинического центра имени Боткина, скажите пожалуйста, Вы знакомы с Макаровой Мадиной Станиславовной?

— Знакома, — ответила я, медленно присаживаясь на край скамьи напротив двери участкового. — А что такое?

Дверь распахнулась передо мной.

— Ева, Вы думаете заходить? — он увидел телефон у моего уха, услужливо кивнул и прикрыл дверь. — Как договорите, заходите.

— Вчера в одиннадцать вечера она поступила к нам в тяжёлом состоянии. У неё произошла передозировка парацетамолом, что привело к развитию печёночной недостаточности. Вы были одной из тех, кто был доброжелательно записан в её телефонной книге, поэтому мы позвонили Вам. — прозвучало из динамика.

Я сжала руку в кулаке, больно впиваясь ногтями в кожу ладони, и задержала дыхание.

— Ева, мне очень жаль. — добавила женщина. —Не переживайте сильно, ей уже ввели антидоты внутривенно, и она пришла в себя. Так бывает.

И лишь я знала, что это была не случайность. Она, несомненно, пыталась покончить с собой.

— Ева, Вы здесь? Не пугайте так.

— Да, да, — откликнулась я, — Я здесь. Вы сказали, что я была записана у неё доброжелательно, могу узнать, как ?

— Можете конечно, только не я этим занимаюсь. — ответила она. — Если решите её навестить, то узнаете по приезде. И ещё. У неё был ещё один избранный контакт. Вы знакомы с Дмитрием Матвеевым? Хотя, наверно, вопрос риторический. Кем приходитесь ему?

Тяжело подняв голову с колен, я прислонилась головой к стене и прикрыла глаза, защищаясь от лампы над головой. Стала думать, как бы правильно назвать то, что происходит между нами. Любовью не назовёшь. Дружбой - тоже...

— Подругой. — сказала я. — Очень хорошей подругой.

Женщина притихла, а затем тихонько хихикнула.

— Что-то не так? — спросила я, бросая взгляд на криминалистку, шагающую по коридору. — Отчего Вам смешно?

— Знаете ли, — сказала она, просмеявшись, —  Я так не думаю. Вернее, я думаю, он вам чего-то недоговаривает. Я звонила ему вчера с таким же вопросом, и он назвал Вас немного иначе. А у Вас я ради убеждения спросила.

— Что? А как он назвал меня? — после её слов я даже села по-другому.

— Он назвал Вас девушкой-кислородом...— Дежурный врач до сих пор ломает голову, что он имел в виду. Вы поняли?

— Да, — тайком улыбнулась я, — Я поняла. Спасибо...Лариса Фёдоровна, — позвала я её.

— Да?

— Мадина в Вашей больнице? Я сейчас приеду.

— Пока ещё в нашей, — ответила она, зевая. — Приезжайте.

— А где она будет дальше? — не поняла я.

— Врач заметил некие отклонения в её поведении, — ответила она, — Так что её планируют перевести в «Канатчикову дачу».

«Канатчиковой дачей» в Москве называют психиатрическую больницу имени Алексеева. Я остановилась посреди коридора, словно ошпаренная кипятком.

— Спасибо, всего доброго. — сказала я и нажала отбой. Бросила телефон в сумку, забрала куртку со скамьи и ещё раз взглянула на дверь участкового.

«Он так и не дождётся меня. Я же не могу так поступить. Я не могу бросить всё и уехать...»

Внутри меня загорелась борьба совести и внутренней бессовестной стервы. Победила вторая. Я перекинула куртку через плечо, ещё раз взглянула на дверь и понеслась по лестнице прочь, не оборачиваясь. Пусть думает что хочет. И жалуется пусть хоть Папе Римскому. Внутренний голос кричал мне: «Я обязана быть там».

                                          ***

Вот скажите, почему я всякий раз переживаю за тех, кто делает мне больно? Почему Всевышний создал меня милосердной чувствительной девушкой с уровнем эмпатии размером с Эйфелеву башню? Почему не научил отвечать злом на зло, равнодушием на равнодушие? Зачем мне столько сострадания и доброты?

От этой эмпатии одни проблемы. Вечно мне жаль птичку на дереве, котёнка под машиной, даже испорченный сыр на магазинном прилавке, который собираются выбросить и который все обходят стороной, скривив лица, вызывает у меня чувство жалости. Ульяна говорила, что мой уровень эмоциональности её пугает. Я вся в мать...

Вечно я не могу пренебречь чужими чувствами. Даже чувствами тех, кто сломал меня, как карандаш. Наверно, поэтому уже через полчаса я распахнула двери больницы, натянула бахилы и подошла к регистратуре. Там меня встретила медицинский регистратор - полная женщина с кучерявым пучком и бородавкой на щеке. Она сидела за компьютером и переписывала что-то с экрана на бумагу. За её спиной стоял включённый ночник, создающий оранжевый свет в её коморке.

— Чем могу помочь? — сказала она, клацая пальцами по компьютеру.

— Добрый вечер, я к Мадине Макаровой, она находится у вас со вчерашнего дня, и старшая медсестра сказала, что её можно навестить.

— А Вы ей кем приходитесь? — спросила она, чётко нажимая «пробел».

— Лучшей подругой, — соврала я, просовывая голову к маленькому выкрашенному окну перед ней. — Можно к ней?

Она недолго что-то попечатала, посмотрела, нажала пару клавиш и сказала громко и отчётливо:

— Третий этаж, направо, палата номер девять. И имейте в виду, у Вас час. Время визитов у нас ограничено.

— Спасибо, — кивнула я и направилась к лестнице. Тихонько переставляя ноги по ступенькам, я чувствовала, что поступаю неправильно, что я не должна быть здесь, что ни в коем случае не должна о ней беспокоиться. Но разум - разве его кто-то слушал?

Я стояла перед пластмассовой дверью с большой красной цифрой девять наверху и оборачивалась по сторонам. В коридорах было непривычно тихо и пусто. Медсёстры не ходили по коридорам, пациенты тоже. Один лишь телевизор работал в игровой, показывая серию «Ералаша». Полы блестели от чистоты, в воздухе пахло каким-то моющим средством.

Когда я открыла дверь и вошла в палату, то не увидела в ней никого, кроме Мадины. Она лежала под большим пледом у окна, на низенькой больничной кровати. Других пациентов с ней не было. Оставив сумку висеть на белоснежной дверной ручке, я подвинула плед и бесшумно присела с ней рядом.

— Зачем ты приехала? — спросила Мадина, глядя на меня сонными глазами: видимо, только проснулась. На ней была длинная тонкая сорочка, бордовые волосы до плеч были вымыты и пахли шампунем. Бледная рука была присоединена к стоящей рядом капельнице.

— Я не знаю, — пожав плечами, ответила я. — Ты представить не можешь, как я ненавижу себя за то, что сорвалась и приехала к тебе. — тут я умолкла и опустила взгляд на свою ладонь. — Я ведь даже бросила одно очень важное дело, чтобы прибыть сюда.

— Важное дело? — она вяло протёрла лицо руками. — Какое?

— Ездила в полицию, чтобы отдать им записи из кафе. — улыбнулась я, сдерживая слёзы. Это была та улыбка, когда ты улыбаешься не со зла, а только чтобы не разреветься. — Мечтала восстановить справедливость, однако не знала, что жизнь уже сделала это за меня.

— И всё же тебя ничего не останавливает. — сказала она спокойно. — Ты можешь отдать их завтра, и меня засадят за решётку сразу, как только я почувствую себя лучше. Я буду сидеть в сырой темнице, спать на камнях и есть жидкую похлёбку - всё как ты мечтала. Хочешь?

Она смотрела на меня выжидаемо, но я не дала ей ответ. Смотрела на неё, бледную, измученную, больную, и уже сама не знала, надо ли мне это...

— Да брось, Ева, — улыбнулась она, — Не бойся сказать «да», ты ведь этого всю жизнь хотела.

— Скажи, почему мне тебя жаль? Почему у меня не получается тебя ненавидеть?

— Потому что у тебя доброе сердце. — немедленно ответила она. — Всё просто.

Впервые за пять лет мы говорили друг с другом уважительно, без сарказма, оскорблений и хамства. На прямоту. Удивительно.

— Я могу тебя кое о чём попросить?

— О чём?

Мадина сунула руку под матрас, достала оттуда связку ключей и положила в мою ладонь.

— Я дам тебе это, — сказала она и закрыла мою ладонь. — Привези мне, пожалуйста, некоторые мои вещи, они мне очень нужны. Очень тебя прошу. Их не много, но они понадобятся мне, пока меня не выпишут.

От боли я сжала челюсти. Она ещё не знает, что её не выпишут отсюда...

— Я привезу тебе все. — поспешно сказала я. — Так будет лучше...

— Все мне не нужны, — возразила она, — Да и ты не довезёшь все. Я здесь максимум на месяц.

— Не знаю, какие именно тебе нужны, поэтому привезу все. — соврала я.

— Хорошо. — кивнула она и уронила голову на подушку.

Включив экран на телефоне, я увидела, что до конца моего времени осталось десять минут. А ещё увидела сообщения от Димы - он зачем-то звонил мне.

— Ты это сделала из любви к Диме? — спросила я, уже предполагая ответ. — Ты пыталась покончить с собой из любви к нему? Не ври мне.

Она недолго посмотрела в мои глаза и ответила без раздумий:

— Да.

— Какая же ты дура. — выдала я и вытерла слезу с щеки. — Тебе двадцать лет, а ты такая дура. Неужели ты думаешь, что сможешь удержать его этим, заставишь быть рядом? Господи, да ты же глупый наивный ребёнок...

С этими словами я упала на одеяло, которым были укрыты её ноги, и продолжала шёпотом повторять в темноту:

— Дура, дура, наивная дура...

— Я знаю. — её рука опустилась на мою голову, и по макушке пробежал холод. Та ядовитая рука, которая столкнула меня из многоэтажки, теперь заботливо лежала на моей голове, и это было до того странное и неизведанное чувство, что меня пробило на слёзы ещё сильнее.

— Карма ударила по тебе слишком сильно, это выше моих сил...— шептала я, не поднимая головы. — Я ведь лишь хотела справедливости... Слишком сильно он постарался...

Уверена, Мадина не поняла смысл моих последних слов. Наверно, сочла меня за ненормальную. Чтобы понять, что я имела в виду, ей прежде нужно было много чего знать...

Ручка двери шумно опустилась, и, уткнувшись заплаканным лицом в белую ткань, я услышала в палате звучание мужского голоса, по которому узнала Диму. Какой чёрт принёс его сюда, ещё и в такое позднее время...

— Кто постарался? — спросила Мадина. — О ком ты говоришь?

— Ева, ты чё здесь забыла? Умом тронулась, что ли? — Дима влетел в палату как на парах и подошёл к койке.

Я задрала на него голову и ответила сквозь слёзы, покачав головой:

— Дима, я ненормальная.

Недоумение отразилось в его мрачных глазах, он с ненавистью посмотрел на Мадину, лежащую на койке, а затем снова на меня.

— Идём, — решительно сказал он и дотронулся моих плеч, побуждая встать, — Ты не должна сидеть здесь.

— Я не могу, — стонала я и падала на её тело, — Дима, посмотри на неё, она здесь умрёт, я так не могу.

Руки Димы обхватили моё туловище так, что я не могла сопротивляться, как ни крути. Подняв с кровати, он в охапку повёл меня к двери, пока я орала и вырывалась.

— Пусти! Пусти меня! — рыдала я и дрыгала ногами, пиная его по коленям. — Пусти меня, я хочу к ней! Я её здесь не оставлю!

— Ева, не забудь о моей просьбе...— сказала Мадина мне вслед.

Когда мы вышли в коридор, Дима закрыл дверь и плотно накрыл ладонью мои губы, чтобы я не разбудила своим криком пациентов. Слёзы всё ещё толкались из меня, и я была не в силах это остановить.

                                          ***

Уже пять минут мы сидели в гробовой тишине. На магнитоле играла агрессивная и в то же время нежная «Novocaine» группы «Bad Omens», я безэмоционально глядела на прохожих за окном и восстанавливала дыхание. Дима молчал, словно пытался подобрать верные слова, но сказать ничего так и не решался.

— Её там убьют, — сказала я, не отрывая взгляд от подростка, весело проезжающего по двору на велосипеде. — Там, куда она отправится, людей не лечат. Их калечат. Её жизнь закончилась, Дим.

Дима зажмурился и закрыл глаза ладонью.

— Она ведь больше никогда не вернётся в свою квартиру, никогда не побегает по пляжному песку, никогда не вдохнёт запах ромашек на улице, никогда не половит снежинки ртом. В её жизни останутся лишь мягкие стены психиатрической клиники, уколы и таблетки. Это похоже не на жизнь, а на существование...

Я впервые задумалась о том, каково это - осознать, что твоя жизнь закончилась. Я слишком любила эту жизнь, и в моей голове никак не ложилась та мысль, что однажды мы все окажемся в земле.
Что однажды моя квартира опустеет, душа покинет тело, а само тело просто закопают или сожгут, и уже спустя десять лет никто и не вспомнит обо мне. Никогда больше у меня не будет возможности мокнуть под дождём, встречать рассвет на террасе и петь на своей кухне. Это так страшно.

— Иногда нам может быть больно смотреть на то, как люди глотают свою карму ложками. — сказал Дима. — Это не означает, что жизнь несправедлива с ними. Это означает, что у нас есть сердце. Что мы по-прежнему остаёмся людьми, способными кому-то сострадать и что-то чувствовать.

— Мне...так больно за неё... — выдала я, сглотнув ком в горле. — Так больно смотреть, как ломается жизнь человека, из-за которого сломалась моя.

— Совесть всегда мучит тех, у кого она есть, а не тех, кто в самом деле виноват. Я хотел бы сказать, что мне жаль, что у неё так всё сложилось, хотел бы пожалеть её, но проблема в том, что всё происходящее она полностью заслужила, Ев. Сначала она сломала твою жизнь, а теперь жизнь сломает её. За этим может быть страшно наблюдать, но ты ничем не можешь ей помочь.

— Спасибо тебе, что увёл меня оттуда. — я повернулась к нему и сказала эти слова искренне, от сердца. — Кто знает, что было бы, останься я там. Ты всё сделал правильно.

Дима улыбнулся, оголив два белоснежных клыка и ответил:

— Я знал, что ты скажешь так, когда мы приедем. Не за что.

— Что ты наговорил старшей медсестре вчера по телефону? Она всё рассказала мне, ты не хочешь объясниться?

— Не хочу. — покачал головой он, наблюдая за моей реакцией.

— Почему это?

Дима закатал рукав чёрной джинсовой куртки, тяжело дыхнул на стекло и пальцем вывел на стекле:

«Ева».

— Ты знаешь, чё означает твоё имя? — сказал он, раскатывая рукав. — Оно означает «дающая жизнь», «позволяющая дышать».

Я закатала рукав стёганой белой куртки, тоже жарко дыхнула и вывела на поверхности:

«Дима».

— А ты знаешь, что означает твоё? — я повернулась на него. — Вот и я не знаю.

Дима смущённо рассмеялся, а потом его рука приблизилась ко мне, и, заправив выбившуюся прядь моих волос за ухо, он произнёс, глядя на меня устало-нежным взглядом:

— Ты настоящая. Именно это мне в тебе и нравится.

Я почувствовала на мочке уха холод его пальцев, который одновременно бодрил и будоражил мой разум. Его ледяная ладонь съехала на моё плечо, забралась под мои волосы и обхватила моё тело с трепетом.
Мы находились так близко, что я слышала каждый его вдох и могла разглядеть на его лице каждую тень. Аромат его парфюма летал в воздухе, а татуированная рука медленно гуляла по моему плечу, двигая меня к нему ближе.

— Как тебе не стыдно? — прошептал Дима, проводя пальцем по моей нижней губе, — Как у тебя хватает совести пять лет жить в моей голове? Бессовестная.

— Я буду жить в ней до тех пор, пока не буду принадлежать тебе, — сказала я шёпотом, предвкушая невероятное.

— Не знаю, какими таро ты пользуешься, но ты страшно вскружила мне голову. Я был уверен, что мы останемся друзьями, но теперь у меня на тебя серьёзные и очень неприличные планы.

Я почувствовала, как химия воспламеняется в моём животе от его слов. Любопытно разглядев тату фараона на его шее, которая была отчётливо видна от такой близости с ним, я застыла во времени. Дима запустил руку в мои волосы, и, ещё раз заглянув в мои глаза, накрыл мои губы своими на припеве.
Пока его пальцы гуляли у меня под локонами, наши языки сливались в упоительном танце, с каждой секундой наполняя моё тело химией. Это было непередаваемое чувство. Узнать вкус его губ - я мечтала об этом с пятнадцати лет.

— Эта ночь точно будет для нас доброй. — сказал он, когда мы отстранились, и насладительно откинулся на сиденье. — За эти пять лет, за эти три недели, что я был на съёмках, за эти четыре дня, что мы не виделись, я потихоньку начал сходить с ума. Я серьёзно болен, я зависим от тебя. Ты мой наркотик, Ева.

Я закрыла рот руками от шока. Со мной никто никогда так не говорил...

— Ну ты чё? — сказал Дима и ласково провёл рукой по моей щеке. — Скажи честно, ты мне не веришь?

— Я не знала, что тоже нравлюсь тебе, — всё, что смогла сказать я. — Никогда не думала об этом...

— Я знал, что ты обманула меня в беседке в тот день. — улыбнулся он. — Всем телом чувствовал, что ты мне чё-то недоговариваешь. Хулиганка.

                                          ***

Утром, стоя у зеркала, я ужаснулась: крест на моей шее стал таким  чёрным, что эта чернота полностью перекрыла фигуру Христа...