Насквозь

Начать нужно с того, что меня заблокировала моя мать. Это я увидела на следующий день нашего опасного эксперимента. Её фотографии профиля исчезли во всех соцсетях, дозвониться до неё я не могла, а сообщения лишь повисали отправленными. Чуть позже я заметила, что она оставила мне несколько сообщений.

«Мы больше не потерпим такого неуважения к себе и надеемся на твоё понимание. Всё это время мы глаз не смыкали, чтобы ничего не упустить, но ты оказалась хитрее. Вернее, неординарный человек рядом с тобой воспользовался своим острым умом и склонил на свою сторону.

Можешь обижаться на нас сколько угодно: мы не поменяем своё мнение и не станем относиться к вашему союзу лояльнее. Я могла бы сделать вид, что ничего не видела, но на чём основывается твоё бесстрашие и в чём причина такого панибратского отношения к людям, воспитавшим в тебе человека, Ева? Что плохого мы сделали тебе кроме того, что боялись за твою жизнь?

Впрочем, можешь не отвечать и оставить свои слова при себе, потому что твои действия уже ответили на все наши вопросы. С того момента, как он появился в твоей жизни, в твоей голове явно что-то пошло не так.

Считаешь правильным быть с чернокнижником - так уж и быть. Писать, звонить и приезжать мы больше не собираемся, помогать и вытаскивать из жизненных трудностей - тоже.

Не пожалей о сделанном.

Мама.

Как же меня взбесила эта исповедь. Жесть. Только открыла сонные глаза, а тут уже такое. Свалилось как снег на голову.

Ещё недолго посмотрев на сообщение, я поднялась с кровати и принялась выбирать одежду, в которой поеду на студию. Всю ночь по крыше стучал непрекращаемый дождь, а сейчас среди туч каталось солнце, но на улице наверняка ещё холодно.

Валерия ждала меня, чтобы рассказать о моём музыкальном прогрессе. Она подскочила со стула и сосредоточенно сложила руки в ладонь, когда я вошла к ней.

— Телеграм говорит, у Вас день рождения? — сказала я, присаживаясь перед ней на диван и оглядывая пространство. — Я Вас поздравляю.

— Я тоже тебя поздравляю, — бодро отозвалась она.

— Поздравляете? — спросила я неловко. — А с чем?

Валерия закрыла жалюзи, сквозь которые пробивалось ликующее солнце, и солнечные лучи померкли на стенах. Уставившись на неё со вниманием, я сидела напротив, прилежно сложив руки на коленке.

—  У меня есть две новости, — объявила она в спешке, — Одна тебя обрадует, вторая...В общем, она не очень хорошая. Как думаешь, с какой мне лучше начать?

Погрузившись в размышления о том, какой дать ответ, я умолкла на миг, а затем подняла на неё взгляд, вдохнула воздуха и ответила довольно мятежно.

— С плохой. — сказала я, терпеливо кивая головой. — Начните с плохой, а хорошую, прошу, оставьте на десерт.

Кто знает, вдруг первая новость будет для моего сердца настолько угнетающей, что вторая окажется единственным успокоительным против такой печали. Успокоительное лучше оставить на потом: лучше съесть ложку горчицы, а затем закусить мармеладом, чем полакомиться таковым и заесть горчицей.

— К моему и твоему сожалению, — сказала Валерия, — Мы больше не сможем сотрудничать с тобой. Мне очень жаль.

— Почему? — огорчилась я. — Вы что, уезжаете куда-то?

Эта новость прозвучала для меня, как гром среди ясного неба. Что за дела.

— Всё звучало бы не так обидно, будь это так. — вздохнула она, едва сдерживая гримасу отчаяния. — К счастью или несчастью, - время покажет, - остаюсь в Москве. Всего лишь перестаю заниматься музыкой. Буду пробовать себя в другом деле.

— Очень жаль, — вежливо кивнула я. — Что-ж, тогда с завтрашнего дня обещаю заняться поиском нового продюсера...

Валерия была девушкой высокой души, и со своим делом она справлялась мастерски. Уже сейчас я сомневалась, что где-то ещё мне удастся найти столь хорошей музыкантки, но я решила не вешать нос: на очереди была новость, обещающая порадовать меня.

— А какая хорошая новость? — добавила я, прикладывая палец к губам. Уже не терпелось узнать.

— А такая, что тебя ждёт будущее в музыке, — объявила она и поднялась, пошла к подоконнику и плеснула в одноразовый стакан минеральной воды. — На твоём кавере двести сорок тысяч прослушиваний за две ночи, что скажешь?

— Скажу, что это невероятно...— запинаясь, произнесла я. — Вы не шутите?

Валерия покачала головой и закинула голову назад, хлестая воду, пока я приходила в себя после такого объявления.

— Не вздумай забрасывать, Ева. Я работать перестану, а тебе надо продолжать. Найди себе хорошего продюсера и не опускай руки, а я, несмотря на то что сменю профессию, всегда буду на связи. Сейчас прослушиваний двести сорок, завтра - пятьсот, через месяц - несколько тысяч. Надо трудиться и трудиться, глядишь, что-нибудь у тебя да получится.

— Хорошо. — кивнула я. — Я обещаю подумать над Вашими словами.

— Ева, — услышала я вновь, когда надавила на дверную ручку. — Как с учёбой дела? Ты справляешься?

— Абсолютно, — скупо улыбнулась я, перекидывая через локоть лёгкую весеннюю куртку. — На финишной прямой перед получением диплома.

— Так держать, — солидарно улыбнулась она. — И на этом, будь добра, не останавливайся.

Спустя две недели после этого разговора Валерия уехала на учёбу, а ещё через шесть дней поделилась тем, что сейчас живёт недалеко от МКАДа и учится на кондитера: её давно привлекали красивые двухэтажные тортики и давно хотелось попробовать себя в этом.

Она ещё достаточна молода, поэтому только начинает строить своё счастье. Как девушку я её прекрасно понимала. Если чувствуешь, что что-то не твоё, лучше переключаться сразу, незачем держаться. Методом проб и ошибок она обязательно найдёт своё призвание, она упорная девушка, я в неё верю.

Все сессии я закрыла на «ура». В конце мая, когда ветер стал тихим и тёплым, а в воздухе начало пахнуть одуванчиками, мой диплом, красный, как свежий гранат, уж лежал на моей полочке, радуя мой глаз каждое утро и пробуждая во мне гордый внутренний крик: «Я смогла!».

Теперь, когда я просыпалась на мягких простынях и куталась в белоснежный пододеяльник, мир в моих глазах играл новыми красками. Всё во мне пестрило вдохновением, любовью, нежностью, страстью.

По утрам я гладила одежду, ела ежевику и играла Марию Чайковскую на фортепиано. Днём - прописывала прописи по китайскому большой кистью, гуляла по набережной и ухаживала за собакой Мадины. Вечером - курила на балконе, смотрела мелодрамы и делала расклады на таро с Ульяной. Она часто заглядывала ко мне по вечерам после работы, рассказывая о нескончаемых ситуациях, в которые успевала вляпываться.

То она упадёт в яму с цементом, то кусанётся с бедной пенсионеркой в лавке, то прокатится мимо своей остановки в автобусе. Какая же она смешная.

— И когда ты только успеваешь вляпываться в такие забавные истории? — удивлялась я, сидя с ней на балконе.

Димы в Москве не было неделю: он снова уехал на съёмки. На этот раз их команду сослали в Кимжу - очень красивую, живописную деревню в Архангельской области, где нужно было помочь одной семье, загадочным образом потерявшей своего ребёнка.

Мне за свою жизнь не доводилось бывать в этой изумительной деревне, о чём я очень жалела, перелистывая в интернете фотографии её местности. Там, где находился Дима, были золотистые поля пшеницы, деревянные избы, напоминающие избу Бабы-Яги из страшных фольклорных сказок, мелкие озёра, простилающиеся между низенькими холмами, и безграничные поляны, на которых по утрам собирался непроглядный туман, похожий на белую пелену перед глазами.

Как ведь хорошо там, где меня нет.

***

Ярик всегда был непредсказуемым человеком. Родители называли его сумасбродом и контролировали каждый его шаг после того, как он ушёл гулять и ни с того ни с сего пешком отправился до Самары.

Я помню, как они закрыли его дома на целый день, а сами уехали на работу с уверенностью, что тогда уж он точно не сбежит, но он взял с чердака папин чемодан с инструментами, достал топор и расколотил им окно, а сам убежал гулять в лес. Когда родители вернулись с работы и увидели расколоченное окно, дома разгорелся такой скандал, что я тогда ушла ночевать к однокласснице, лишь бы только «переждать, пока стихнет буря».

— Его нет, — сказал себе под нос Дима и потушил пламя спички в руке.

— Что? — протянула я, сидя на полу и рассматривая фотографию Ярика, лежащую перед ним. — Как нет? Ты что имеешь в виду?

«Не дай бог это то, о чём я думаю...»

— В Москве его нет, — заключил он, и меня отпустило. — И от неё он очень далеко.

— В Норвегии, в Узбекистане, в Японии, на Луне - где далеко? — сказала я с нетерпением.

Он раскачал над фотографией кулон с пентаграммой и ответил со спокойствием:

— Оймякон.

— Какой ещё Оймякон? — незамедлительно спросила я. — Скажи, где он находится?

Дима выяснил, что Ярик живёт там недолго, а до этого скитался в Воркуте, Печоре и Сосногорске. Сейчас он ни с кем особо не контактирует, а лишь работает слесарем, содержит частный дом и занимается рыболовством. Это единственное, что Диме удалось выяснить. Причина его такого поступка до сих пор оставалась загадкой.
Оймякон - это село на востоке Якутии, известное своим катастрофически холодным климатом. Если верить Яндексу, расстояние от Москвы до этого поселения - почти десять тысяч километров, а добраться туда можно на самолёте с одной пересадкой.

Но ни расстояние, ни суровый климат, ни неизвестность не смогла напугать меня, и уже на следующей неделе у меня на руках были билеты в Якутск. Я сидела на ковре, окружённая своими разбросанными вещами, и паковала чемодан. На дворе июнь, и лето в Оймяконе всё же есть, с чем мне крупно повезло, потому что не придётся тащить с собой много курток, тёплых варежек и шерстяных шапок.

Я найду своего брата. Во что бы то ни стало найду. И домой его приведу. И родителей обрадую. Он ещё с нами чай пить будет, как в детстве, и на самокатах кататься. И всё наконец-то будет хорошо.

***

— Прости, я не вовремя, ты куда-то собираешься? — Дима возник у меня в квартире за два часа до рейса, когда я сидела у чемодана и нервно перепроверяла всё содержимое, не слушая его. — Я приехал сказать тебе кое-что важное...

— Зачем тебе чемодан? — остолбенел он и застыл за моей спиной. — Эй, — он одёрнул меня по плечу, — Ты чё молчишь? Куда ты уезжаешь?

Немного помолчав, я обернулась на него и решительно бросила:

— В Оймякон. — с этими словами я поднялась и покатила чемодан в коридор. — Я поеду искать своего брата.

— Какой ещё Оймякон, — не понял он. — Ты хоть знаешь, как далеко он находится?

— Знаю, — настырно кивнула я, — И меня это не останавливает! Я поеду туда и обойду хоть всю Якутию, но найду Ярика!

— Ладно-ладно, — опешил Дима, — Не горячись, я же из интереса спросил... И я хотел сказать...

Я летала по квартире, как комета, и искала зарядку - именно её я забыла положить в чемодан.

— Ева, мне больно об этом говорить, но, скорее всего, пришло время прощаться, — это было последнее, что он сказал, но первое, что я услышала.

Ручка чемодана ослабела в моей руке.

— Что? — слетело с моих губ. Я пошла к нему, встала совсем близко. — Ты шутишь? Прошу, не говори мне такого.

— Не шучу, — он печально посмотрел в окно, а затем взглянул в мои глаза, и в его очах изобразилась безграничная боль, которая всё мне объяснила. Он не шутил. Нисколько не шутил...

— Дима, в чём дело? Что у тебя случилось? — запаниковала я и продолжила выжидаемо смотреть на него, пока страх владел моим телом.

— Пока Мадина находится в больнице, — сказал он мне, — Её друзья пустились во все тяжкие. У меня проблемы, Ева. Мне больше нельзя оставаться в России.

Он сделал тяжёлый выдох, в котором выразилось всё его отчаяние, и добавил:

— Вчера вечером я ехал домой со съёмки. На дороге меня остановил сотрудник ГИБДД и решил проверить документики. И машину заодно. Я уже расслабился и собирался ехать домой, как вдруг он вынул из моего салона какой-то пакет с белым порошком, который я не видел у себя до этого. Он уже скрутил меня и собирался вести в участок, но я отделался лёгким испугом, потому что у него случился какой-то припадок, что-то вроде эпилепсии, как только он сел за руль. Он вдруг упал на коврик, начал нервно дёргаться, и у него пена полилась изо рта. Я так растерялся, что выбежал, побежал пешком до дома и только будучи там сообразил, что надо было, наверно, вызвать скорую. С утра мне угрожают неизвестные номера, и, боюсь, если я не улечу сейчас, к вечеру меня будет окружать колючая проволока...

На моём лице заиграла вымученная улыбка разочарования. Нервы были расстроены: хотелось и плакать и смеяться.
Ну вот и всё. Жизнь поигралась с нами, поиздевалась, а теперь снова разводит. Только уже навсегда.

Я не знала, что лучше сделать в такой ситуации: обняться с ним в последний раз или не резать себе сердце и стоять на месте. Стояла перед ним и чувствовала, как леденеют пальцы моих рук, как холодный пот выступает на шее.

Дима смотрел на меня безнадёжным взглядом, так, словно когда он развернётся, ему перережут шею. Его руки разочарованно повисли вдоль туловища, чёрные зрачки заполнили почти всю радужку. Нам обоим хотелось сесть на пол и беспомощно разрыдаться, но если бы это могло чем-то спасти эту ситуацию...

— Ну вот и случилось то, что должно было произойти, — безэмоционально заговорила я в тишине, и Дима зажмурился от моих слов, как от выстрела в грудь. — Жизнь постебалась над нами, провернула с нами свою злую шутку, а теперь повторит свой гадкий сценарий. Но давай будем честны друг с другом напоследок: мы оба понимали, что музыка будет играть недолго, — тут я умолкла и ослепительно улыбнулась, пока скупая слеза покатилась из моего глаза, — Да? И фраер недолго будет танцевать, или как там говорят в тюремной лирике? Я не знаю.

На ватных ногах я присела на пол и прижалась спиной к стене, опустила взгляд на тату шашечницы над своей грудью. Уже сегодня она станет лишь воспоминанием.

— Знаешь, однажды, когда я вновь заикнулась о тебе в родительском доме, отец грубо сказал мне, что существуют люди, которым суждено лишь влюбиться друг в друга, но не суждено быть вместе, — мой голос дрожал и интонировал вниз. — Тогда я сильно обиделась на него и выпалила ему в ответ, что это чушь. Если бы я могла поговорить с ним сейчас, сказала бы, что он оказался прав. Полностью прав. И мы с тобой тому доказательство. Пока мы планировали совместное будущее, пока наслаждались каждым мигом друг с другом и не верили в то, что встретились снова, жизнь строила на нас свои подлые, разрушительные планы.

Дима ничего не ответил мне, а лишь опустился рядом. Это была такая его черта характера - молча принимать свою боль. Он вообще всегда не слишком сильно выражал свои эмоции. Это я замечала ещё в пятнадцать лет.

Он молчал, но сколько же было в этом молчании...

— Ева, сейчас же замолчи, — процедил он яростно. Он, вероятно, был готов придушить меня за то, что своей речью я рву ему сердце, но, если я начинала молчать, слова, сидящие в горле, начинали душить меня. И всё равно рвались наружу.

— Молчать слишком больно, — немедленно ответила я, направляя совершенно пустой взгляд на входную дверь и собаку Мадины, блуждающую рядом, — Прости. Я хочу говорить и не останавливаться, хочу как можно сильнее порвать свою и твою душу перед тем, как ты выйдешь за эту дверь. Потому что только в словах я могу выразить то, что глубоко сидит внутри.

— Сейчас я думаю лишь о том, как хорошо было бы, если бы мы никогда не знали друг друга. — сказал Дима, и от его слов у меня что-то шевельнулось в груди. — Как бы были облегчены наши страдания, если бы я не знал, кто такая Ева, а ты не знала, кто такой я. Если бы ты родилась в Тольятти, а я - где-нибудь в Барнауле. И наши дороги никогда не переплелись. Я бы не влюбился в тебя в пятнадцать лет, и ты не сделала бы то же самое. Нет, если б я знал, чем закончится наша любовь, предпочёл бы не знакомиться с тобой и не позволять тебе знакомиться со мной. Потому что это слишком больно - сидеть с тобой у стены, зная, что через два часа нам обоим в аэропорт.

— Если бы мы не познакомились с тобой, кто бы спас меня, когда я выпала из окна? Кто бы рассказал мне о том, от чьих рук я чуть не погибла? Кто бы помог мне узнать, где мой брат? Чьё письмо ты бы хранил? С кем бы смеялся до боли в животе в чужом доме? Кого бы ты забирал пьяной от сестры ночью? Всё-таки мы были нужны друг другу, как вода земле. И я надеюсь, что, когда ты будешь смотреть в глаза совершенно другой девушки, с которой познакомишься там, куда уедешь, хотя бы на секунду будешь вспоминать мои. Пожалуйста, помни о них, хоть на миг, и я буду благодарна тебе.

— Я никогда не посмотрю в глаза другой девушки, — со злостью сказал Дима и повернулся на меня, — Потому что слишком люблю твои. Уже семь лет, если что.

— Время покажет. — я бесчувственно пожала плечами, и мне показалось, что глаза Димы наполнились слезами. Взглянув на меня горько, он вытер под моим глазом размазанную тушь и медленно поцеловал меня. Вся наша боль слилась в этом медленном, последнем поцелуе. Это был уже вовсе не тот страстный, отрадный поцелуй в машине: целуясь сегодня, так холодно и мучительно, мы прощались.

— Иди, — приказала ему я, когда у нас закончился кислород, — У тебя уже скоро рейс, тебе надо успеть собрать вещи. И мне скоро ехать.

Уходя, Дима остановился у моей двери и ещё раз оглянулся на меня. Он выходил за дверь, но не отворачивался, словно пытался сфотографировать глазами, запомнить меня в этом моменте.

— Я буду помнить тебя, — вымолвил он, стоя на лестничной площадке, и неудержимая, предательская слеза блеснула на его бледной щеке.

— Я тоже, — сквозь слёзы улыбнулась я. — Пока.

Когда он ушёл, я села за пианино в своей спальне и сыграла «Целуй меня» Марии Чайковской. Мои пальцы бегали по клавишам, наполненные болью, а музыка сегодня звучала в разы трагичнее. Не знаю, что такое сегодня с моим пианино, но мне понравилось.

Я успела сыграть эту песню ровно восемь раз: дальше время поджимало, и мне тоже пора было ехать в аэропорт.

Мой чемодан уж давно стоял у двери.

Ветер крался из открытого окна на подоконник.

Парфюм Димы в последний раз проносился по квартире.