Часть 17
***
Яркое солнце всё ближе к горизонту — пора.
Сегодня не просто день — он особенный. Я, задрав подол старых юбок ханбока, поднимаюсь на холм, словно иду по мягким тучкам, а не по пыльной твёрдой земле, к старой мельнице на окраине посёлка. Она словно маяк, что помогает заблудшим путникам найти эту скромную, но достаточно густонаселённую деревню, ставшую для меня вторым домом.
Я сама не заметила, как за несколько месяцев превратилась из госпожи высоких кровей в простую деревенскую девушку, которая и дрова нарубит, и печь растопит. Ещё недавно я и представить не могла, что моя жизнь обернётся так. Но я не жалуюсь — я справляюсь. Наверное, просто привыкла спать на жёсткой циновке и выполнять нелёгкую работу день за днём. И знаете, меня это устраивает.
Я скучаю по своей семье. Особенно по младшей сестрёнке — А Ро. Но даже если бы мне сейчас предложили вернуться в отчий дом и снова стать госпожой, я, наверное, отказалась бы. Здесь, в убогом доме старушки, я чувствую себя куда свободнее и счастливее, чем там, где есть и мягкая постель, и вкусная еда, и тепло. В роли простой крестьянки я обрела ту лёгкость, которой мне не хватало, когда каждый мой шаг контролировал отец, не позволяя делать то, чего желает сердце...
И пусть кажется, что я потеряла всё, у меня всё ещё есть за что держаться. Наследный принц — самая яркая звезда в моём ночном небе. Я потеряла его однажды, но вновь обрела. И теперь, отгоняя тревожные мысли, я наслаждаюсь нашей запретной любовью.
Я жду неделями этот день — день, когда снова смогу увидеть его, обнять, почувствовать на губах его дыхание, как в первый раз... Я скучаю. Мне его не хватает. Но это всё, что я могу себе позволить, зная, кто он и кем стала я.
Сегодня именно тот день — до дрожи в груди волнительный, долгожданный день нашей встречи. А старая мельница стала для нас целым миром — укрытием от чужих глаз и ушей, где мы можем забыть о страхах и полностью отдаться любви, снова и снова влюбляясь друг в друга. Эти мучительные разлуки лишь разжигают пламя сильнее, заставляя нас забывать о будущем, которое вряд ли будет таким, как мы мечтаем.
Вечерний ветер на холме трепетней, чем обычно. Он ласково касается моих розовеющих щёк, охлаждая их, словно прохладная вода из горного ручья. Скрип ветрака на крыше мельницы перемежается с пением птиц, перебивая его тревожным постукиванием. Я обернулась в сторону лесной дороги, надеясь увидеть две знакомые фигуры на конях, но путь был пуст. Принц Ли ещё не прибыл. Может, задержался...или это я слишком рано пришла.
Я осторожно толкаю скрипучую, дряхлую дверь и вхожу внутрь. Здесь, среди старых мешков и соломы, всё ещё живут отпечатки наших с Минхо встреч, а стены, прорезанные тонкими лучами света, хранят наши тайны — каждое шёпотом сказанное слово, каждое признание. Внутри мрачно, но воспоминания озаряют всё вокруг теплом, и на моём лице рождается улыбка.
Я присела на мешок, смахнув с него пыль, сложила руки на коленях и замерла в ожидании. Я прислушиваюсь — к звуку копыт, к знакомому топоту верного Гви Сона, который всегда где-то рядом, охраняя наше свидание.
Я ждала долго. Тело затекло от неподвижности. Внутри становилось всё темнее — солнце уже почти скрылось за горизонтом. Я вышла наружу, где ветер играл листвой и высокой травой, сочиняя тихую вечернюю песнь.
Что-то случилось? Он никогда не заставлял меня ждать так долго, даже если был занят делами, порученными ему Вдовствующей королевой.
Я осталась снаружи, всё вглядываясь в темнеющую лесную дорогу. Когда на небе появилась первая заря, сердце моё сжалось — он не придёт. Уже поздно, оставаться здесь небезопасно. Мне надо вернуться в посёлок, пока ещё не совсем стемнело и в лесу не проснулись хищники.
Я понимала, что нужно идти быстрее, но ноги не слушались. Я брела медленно, словно потерявшая смысл существования, погружённая в тревожные мысли. Надеюсь, с Его Высочеством всё в порядке... Лишь бы ничего страшного не случилось. Если сегодняшняя встреча сорвалась из-за дел — я подожду следующего раза, лишь бы он был жив и здоров.
Вернулась я, когда ночь уже легла над деревней. Улицы слабо освещали лампы, их тусклый свет едва касался дорожек между домами, где крестьяне всё ещё суетились — готовили ужин, доили скот, кормили птицу. Деревня жила своей жизнью, не зная отдыха, даже под высоким месяцем. Я почти дошла до дома старушки, откуда доносился такой аромат еды, что мог бы разбудить аппетит даже у сытого. Но я была слишком опустошена, чтобы это заметить.
Лишь громкий голос старосты, доносившийся с конца улицы, заставил меня очнуться. Он, разъезжая на своём костлявом коне, возвещал что-то важное всему посёлку:
— Его Величество... — мои уши уловили знакомые слова, и я замерла. Я сделала несколько шагов вперёд, напрягая слух. — Его Величество — король скончался!
Дальше всё смешалось, как в звонком гуле. Голос старосты растворился в нарастающем шуме в моей голове, сжав виски и сердце ледяными пальцами. Я прижала ладони к губам, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик ужаса.
Оцепенение быстро сменилось осознанием — король умер. Вот почему принц Ли не приехал...
— Какое горе, — выдохнула я в ладони, борясь с подступающими слезами. Мысли метались в тревоге: «Ваше Высочество...всё ли с вами хорошо? Вы сейчас страдаете...»
Меня трясло. Смерть короля — это беда для всего Чосона. Волна перемен уже надвигается, несущая с собой неведомое.
Я почувствовала, как горло сдавил горький ком, а голова закружилась. Почему это известие так потрясло меня? Или...
Туман перед глазами сгущался, ноги подломились. Земля зашаталась подо мной, и, захлестнув волной тошноты, я рухнула в пыль. В последний миг, перед тем как потерять сознание, я услышала далекий крик старушки:
— Ра Он!..
***
Сознание возвращалось медленно, словно я всплывала со дна тёмного пруда, пробираясь сквозь плотную пелену тумана. Веки казались тяжёлыми, как свинец, но я всё-таки заставила себя приоткрыть глаза.
Первое, что я увидела — это морщинистое лицо старушки, склонившейся надо мной. Её узкие глаза, полные беспокойства, ловили каждый мой вдох, будто боялись, что я снова исчезну в темноте.
Я едва успела осознать, где нахожусь, как боковым зрением заметила ещё одного человека — это был лекарь. Он уже собирался уходить, поправляя за спиной свой увесистый мешок с снадобьями. На его лице читалась усталость, как у человека, который за день успел спасать не одну душу.
Голова всё ещё кружилась, а сердце билось так громко, что эхом отдавалось в ушах. Я попыталась приподняться, но резкая слабость заставила меня снова опуститься на подстилку.
— Что...случилось?.. — голос сорвался с моих губ еле слышным шёпотом, таким слабым, что я сама едва его услышала. Глаза метались от лица старушки к фигуре лекаря, и тревожный холод прокрадывался внутрь меня всё глубже с каждым вдохом.
— Крепись, дитя моё, — вместо какого-либо объяснения выдохнула старушка, положив тёплую ладонь мне на плечо. — Тебя ждёт не лёгкий путь, — добавила она, и голос её дрогнул, как осенний лист на ветру.
Я не понимала, о чём она говорит. Какие ещё испытания? О каком пути она твердит? В голове крутился лишь гул, не давая собрать мысли в одно целое.
Старушка молча встала, проводила лекаря к двери. Я видела, как она вложила ему в ладонь что-то завёрнутое в ткань — то ли травы, то ли маленький узелок с деньгами, в знак благодарности. А я всё лежала, глядя в потолок, словно он мог дать ответы. Всё ждала её возвращения, всё надеялась, что сейчас она развеет этот туман в моей голове.
Когда старушка наконец вернулась, она устало присела рядом. Её лицо смягчилось, а губы изогнулись в печальной улыбке — той, что носят люди, знающие слишком много и не способные сказать это без боли. Она взяла мою руку в свою сухую, натруженную ладонь и стала нежно гладить, будто утешая испуганного ребёнка.
— Не бойся, — начала она тихо, её слова словно проникли в самое сердце, заставляя его стучать болезненно громко. — Пока я жива, я помогу тебе поставить его на ноги.
Я моргнула, а затем слабо приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но горло пересохло.
— Что?.. — промычала я, не в силах связать слова в предложение.
И тогда она положила ладонь мне на живот — чуть надавила, как будто метила место, где уже бьётся другая, крошечная жизнь.
— Хоть это дитя в твоей утробе внебрачное, — выдохнула она, глядя прямо в мои глаза, — оно всё равно имеет право на жизнь. И я буду рядом, чтобы помочь тебе, пока смогу...
Я застыла. Внутри что-то оборвалось, а затем с новой силой сжало душу. Слова её были ясны, слишком ясны, чтобы не понять. Дитя?.. Я...беременна?
Я лежала, как застывший воск на догорающей свече — молча, без движения. Словно даже дыхание замерло, уступая место этой невыносимой пустоте, что разливалась внутри меня всё шире.
Мир вдруг стал узким, тусклым, как если бы стены дома сдвинулись, давя на грудь. Я чувствовала, как лёгкие не в силах набрать воздух, а сердце трепещет, как пойманная птица.
Я лежала молча, слушая, как где-то за стенами дома потрескивает огонь в очаге и скрипит под ветром соломенная крыша. Старушка всё ещё сидела рядом, но я уже не чувствовала её руки — она словно растворилась вместе с остальным миром.
Перед глазами всё стоял принц Ли. Мой Ли Минхо... Его лицо, освещённое луной, его губы, которые шептали слова любви, когда мы были вдали от чужих глаз. Но теперь в этом образе была тень — тёмная, тяжёлая, как саван траура.
Король мёртв. А он...он теперь не просто Наследный принц — он будущий король. Его мир рушится и строится заново одновременно. Во дворце сейчас не ночь — там буря. Там льются слёзы, звучат молитвы и плетутся заговоры. А я...я с этим ребёнком под сердцем. Его ребёнком.
Я чувствую, как дрожь пробегает по моему телу. Медленно, изнутри, как леденящая волна. Мои пальцы судорожно сжимаются на животе — не для защиты, нет, а потому что я не знаю, как удержать весь этот страх внутри себя.
Я вспоминаю, как он обещал мне защищать нас. Как говорил, что никто не посмеет причинить вред. Но тогда...тогда мир был другим. Тогда его отец ещё сидел на троне, а я была всего лишь его тайной радостью. Теперь всё иначе. Теперь на нём груз трона, страна ждёт от него наследника от законной супруги. Дворец смотрит на каждый его шаг. Я не могу...Я не имею права навалить на его плечи ещё и это.
Слёзы подступили к глазам, но я зажмурилась, не позволяя им пролиться. Я не должна плакать. Я должна думать. Должна решить, как защитить и его, и этого малыша, который тихо растёт внутри меня, ещё не зная, какой опасный и жестокий мир ждёт его снаружи.
Я знаю, что он придёт ко мне. Когда траур ослабеет, когда дворцовые узы хоть чуть-чуть ослабнут — он снова окажется здесь, у мельницы, с той самой улыбкой, которая всегда умела растопить лёд в моём сердце.
Но, Боги...смогу ли я тогда сказать ему правду? Должна ли я вообще говорить? Или мне лучше сохранить эту тайну, даже если сердце моё разорвётся? Потому что если он узнает...он захочет признать ребёнка. Захочет защитить нас. И этим сам навлечёт беду — на себя, на меня, на невинное дитя.
Я сжала губы и прикусила их до боли. Горечь подступила к горлу, как ржавый железный вкус. Может, лучше будет промолчать. Ради него. Ради того, чтобы он мог остаться сильным, чтобы не погубить себя в этой борьбе с теми, кто жаждет его падения.
Я ещё сильнее прижала ладони к животу, и впервые, так остро, как огнём по коже, почувствовала: теперь моя жизнь принадлежит не только мне. Я должна выбрать не своё счастье, а его спасение. Его и этого маленького...И в эту ночь я поняла: возможно, когда он приедет ко мне снова, я не скажу ни слова. Я встречу его с улыбкой, скрою боль за глазами... Потому что это будет моя жертва ради него. Ради них обоих.
Сквозь гул мыслей я вдруг почувствовала — рука старушки, всё ещё лежащая на моей, стала чуть крепче сжимать мои пальцы. Её ладонь была тёплой, натруженной, но в этом жесте чувствовалась сила, такая простая и незыблемая, как сама земля под ногами.
— Тише, дитя моё... — её голос зашептал мягко, как шелест осенних листьев. — Не пугайся так. Я помогу тебе. Мы справимся. Вместе. Пока я жива — никому не дам обидеть ни тебя, ни малыша.
Я повернула к ней глаза, полные тяжёлой, невыносимой боли, и губы мои дрогнули, но слова так и не сорвались. Только немой взгляд, в котором, наверное, читалась и благодарность, и страх.
Старушка медленно кивнула, словно поняла всё без слов:
— Я помогу тебе его родить. Я повидала на своём веку многих женщин в беде. И всех вытаскивала, по воле Небес. Так будет и с тобой.
Она выдохнула, и я почувствовала, как моё дыхание тоже чуть-чуть стало ровнее, будто её уверенность затеплилась во мне слабым огоньком, но вдруг старушка прищурилась и посмотрела на меня чуть иначе — не как на девочку, нуждающуюся в утешении, а как на женщину, которая должна услышать правду.
— Я давно уже всё поняла, дитя, — проговорила она чуть тише, но с особым нажимом.
Я моргнула.
— О чём вы?.. — голос мой прозвучал хрипло.
Старушка кивнула в сторону двери, за которой ещё недавно стоял лекарь, и медленно выдохнула:
— О твоём господине. О том, кто приезжает к тебе ночами. Я ведь не слепа и не глуха, дитя моё...
Моё сердце сжалось. Я попыталась отстранить руку, но она не отпустила:
— Я с первого раза поняла, кто он такой, как только увидела его лицо. Таких глаз я не встречала у простого люда. А потом ещё услышала, как его слуга окликнул: "Принц Ли"... Думаешь, я не сложу два и два?
Грудь моя сжалась так сильно, что я невольно судорожно втянула воздух. Сердце билось, как пойманная птица.
— П-пожалуйста... — прошептала я одними губами, даже не зная, что именно хочу просить. Чтоб она не говорила? Чтоб не смотрела на меня так?..
Старушка снова погладила меня по руке и чуть покачала головой:
— Тише, дитя моё. Я никому не скажу.
Её взгляд стал мягче, но голос остался твёрдым:
— Я слишком стара, чтобы лезть в дела господ и дворца. Но я не слепа к тому, что вижу перед собой. Ты боишься. И правильно боишься. Но знай — пока ты под моей крышей, ни одна душа не узнает твоей тайны от меня. Даже если сам небесный гром прогремит над этой деревней.
У меня затряслись пальцы, а на глаза наконец навернулись слёзы, от которых я так долго отмахивалась. Они застилали всё передо мной туманом, но голос старушки оставался ясным, как колокол:
— Сохраним это в секрете. Для твоей защиты. Для его защиты. И ради этого малого внутри тебя.
Я закрыла лицо руками и тихо всхлипнула, не в силах больше сдерживать бурю внутри. Это был не крик и не плач, а какой-то глухой стон — как будто всё моё тело стонало от ужаса и облегчения одновременно. А старушка всё гладила меня по плечу, покачивая чуть вперёд-назад, как мать качает ребёнка, нашёптывая свои тихие, старческие заклинания. И в этот миг я впервые почувствовала, что в этом бескрайнем страшном мире у меня всё же есть хоть какая-то опора. Хоть крохотная, но прочная.
***
Прошло несколько дней. Длинных, как вечность, и тягучих, словно вязкая патока.
Я старалась не думать, не считать ночи, не ждать стука копыт за околицей. Но сердце моё жило своей жизнью — трепетало при каждом постороннем звуке, замирало при крике птицы за окном.
И вот однажды утром, когда я как раз помогала старушке развешивать пучки сушёных трав под потолком, дверь распахнулась, и в проёме появился мальчишка — сын кузнеца. Он переминался с ноги на ногу, держа в руках свёрток бумаги, и глаза его бегали по полу.
— Это для...тётушки Ра Он, — пробормотал он и поспешно вручил записку мне, как будто она жгла ему пальцы.
Я развернула лист дрожащими руками. Там было всего несколько строк, коротких, но каждое слово резануло меня, как ножом по сердцу:
"Жду тебя у мельницы. Сегодня после заката. Минхо."
Записка дрожала в моих пальцах, как моё собственное дыхание. Сердце застучало громко, как барабан в висках.
Он жив. Он помнит. Он зовёт меня. Но с этим теплом внутри тут же поднялся и холод — липкий, тяжёлый, как тень над головой. Я вспомнила про ребёнка, про клятву молчания, которую сама себе дала. Встретиться — да. Но сказать? Нет. Я не могу. Не сейчас.
И вот я снова стояла на том самом холме, под вечерним небом, где ветер тихо гудел в крыльях старой мельницы. Сердце билось так, что казалось — его услышат даже птицы в небе. И тогда я увидела его.
Он подъехал на лошади, один, без обычного сопровождения. Лицо его...о, Небеса, как изменилось его лицо. Минхо выглядел осунувшимся, тени под глазами были глубокими, как старые раны, а плечи его, всегда такие гордые, теперь будто опустились под неведомым грузом. Он спешился и посмотрел на меня — тем самым взглядом, от которого прежде у меня дрожали колени, но сейчас в его глазах было что-то ещё. Горе. Тяжесть. Усталость.
Я едва удержалась, чтобы не броситься к нему, не обнять, не разрыдаться прямо в его грудь. Но сдержалась. Я знала — если сейчас скажу хоть слово о ребёнке, это только добавит камней на его и без того согбённые плечи.
Он подошёл ближе, и его рука легла на мою щеку — тепло, знакомо, но так тихо, так осторожно, будто он боялся сломать меня одним прикосновением.
— Ра Он... — его голос был хриплым, охрипшим от недосыпа и горя. — Прости, что так долго...прости, что так редко теперь буду появляться. Пока всё не уляжется... Я... Я должен...
Он осёкся, и я увидела, как дрогнули его губы. Его глаза потемнели, и я поняла — он держится из последних сил.
Я кивнула. Тихо, слабо, но твёрдо.
— Я подожду, — шепнула я, зная, что каждое моё слово — это новая ложь. Потому что я ждала уже не только его. Я ждала и за того, кто рос во мне.
Он чуть сильнее сжал мою ладонь.
— Я вернусь... — глухо сказал он. — Только подожди. Не теряй веру в меня.
Я снова кивнула. И не сказала ни слова о том, как сердце моё рвётся на части, как страх душит меня каждую ночь. Он поцеловал меня в лоб — коротко, будто благословляя на ожидание. И снова ушёл. А я осталась стоять на ветру, гладя живот через ткань ханбока, и только тогда позволила себе расплакаться. Тихо. Беззвучно. Как и положено женщине, которая решила молчать ради любви.