12
Москва встретила меня своими огнями, своим шумом, своей безразличной суетой. Я вышла из поезда, чувствуя себя так, словно меня пережевали и выплюнули. Каждая клеточка тела ныла от усталости, но душа болела еще сильнее. Я вернулась в свою золотую клетку, в мир Стаса, в мир лжи и притворства.
Первый учебный день после возвращения был пыткой. Я сидела на лекциях, пытаясь вникнуть в материал, но мысли мои постоянно уносились в маленький город, к Егору. Как он там? Как переживает, теперь, когда я уехала? Сдержал ли он обещание? Я постоянно проверяла телефон, но сообщений не было. И я не писала. Не могла. У меня не было права подвергать его опасности, проявляя свою привязанность.
Вечер прошел в оцепенении. Я отучилась, пришла в квартиру, съела что-то на автомате и попыталась заняться домашними заданиями. Каждый шорох в подъезде заставлял меня вздрагивать, ожидая стука в дверь или сообщения. Но была тишина. Давящая, оглушающая. Я легла в кровать, в эту огромную, дорогую кровать, которая казалась такой холодной и пустой без Егора рядом.
Когда часы показывали почти двенадцать ночи, телефон ожил. Сообщение от Маши.
«Аля… Он умер. Отец Егора.»
Мир остановился. Воздух вышел из легких. Слова застыли в горле. Я перечитала сообщение, но смысл не менялся. Он умер. Владимир Иванович умер. У Егора…
Жуткий, парализующий страх пронзил меня насквозь. Мой Егор, мой такой сильный, но сейчас такой сломленный Егор, остался без отца. А я не рядом. Я бросила его. Мои жестокие слова, моя трусость – все это навалилось на меня с новой силой.
Я начала судорожно набирать номер Егора. Раз. Два. Три. Гудки. Долгие, пустые гудки, которые резали по сердцу. Он не брал трубку. Боже мой, он не берет трубку! Что он там делает? Один? Пьяный? В отчаянии?
Я набрала Машу. Руки дрожали так сильно, что я едва держала телефон.
- Маша! – выдохнула я, как только она взяла трубку. – Маша! Он не берет трубку! Вы с Димой… вы с ним? Идите к нему! Пожалуйста! Будьте рядом!
Маша заговорила, и в ее голосе слышалась усталость и глубокая печаль.
- Аля, успокойся. Я знаю. Мама Егора звонила. Но мы не можем быть с ним.
- Почему?! – вскрикнула я, чувствуя, как паника захлестывает меня. – Что значит «не можете»?! Он же там совсем один!
- Аля, послушай меня внимательно, – Маша сделала паузу, словно собираясь с мыслями. – Егор уехал.
Я не понимала.
- Куда уехал? Что ты несешь?
- В Питер. На учебу. Он… он же пообещал тебе. Сегодня утром, еще до того, как его отцу стало совсем плохо, он сел на поезд. Чтобы… чтобы сдержать свое слово.
Эти слова были как удар под дых. Одновременно облегчение и новая волна отчаяния. Он сдержал слово. Он уехал учиться. Это было невероятно. Он выбрал жизнь, он боролся, ради меня. Но сейчас… сейчас его отец умер. И он далеко. Один.
- Но… но он же один там! – Я снова закричала.
- Нет, Аля. Он не один. Дима… Дима тоже поехал с ним. Он был с ним, когда ему позвонила мама. Он рядом.
Эта новость была как спасательный круг в бушующем океане. Дима. Рядом. Спасибо, Дима. Хоть кто-то.
- Он совсем плох, Аля, – продолжала Маша. – Плачет. Но Дима говорит, что он держится. Из-за тебя, наверное. Из-за обещания.
Я сбросила трубку, и слезы хлынули из глаз. Неудержимые, горькие, обжигающие. Он сдержал обещание. Сдержал обещание мне, которая так жестоко его бросила, которая заставила его страдать. А теперь ему пришлось пережить такую потерю вдали от дома, в чужом городе, без меня.
Моя душа рвалась к нему. Я хотела быть там, обнять его, разделить его горе, быть его опорой. Но я не могла. Я была скована цепями страха и лжи. Мне приходилось жить эту чужую жизнь, чтобы он мог жить свою. И сейчас, когда он так нуждался во мне, я была здесь, в этой холодной московской квартире, в своей золотой клетке. Я могла лишь плакать, сжимая телефон в руке, и молиться, чтобы Дима не отходил от него ни на шаг. Моя любовь к Егору была таким проклятием, такой пыткой. И я не знала, как долго смогу это вынести.