Haptophobia

Ты — моя причина для существования.
Ты — моя причина для улыбки.
Ты — моё солнце.
Ты — моё счастье.
Ты — это ты.

Все мысли на тетрадь, всё, что в голове.
Все мысли на тетрадь, всё, что о тебе.
Всё, что в моей голове о тебе.

Никакими словами не измерить степень моей любви к тебе. Это невозможно, как бы ты не старался. Эта любовь выше обычной. Настоящие эмоции и чувства, несмотря на расстояние.
Эта любовь способна преодолеть все невзгоды.

Ты — моя причина жить.
Ты — всё, что составляет меня. Моё целое.

                                 ***

У Ли Минхо прекрасный иммунитет, он редко болеет и не знает, что такое повышенная температура и больное горло, вот только, к сожалению, от душевных болезней иммунитет не спасает.
      Бывает такое, что не можешь описать и понять, что чувствуешь. Да что это вообще такое — чувство? Что-то непонятное и несколько неизведанное, по крайней мере для Минхо, и именно поэтому пугающее. Он словно тонет… Хочет схватиться за спасательный круг, но нет человека, который бы захотел этот круг бросить. Он кричит, но его не слышат, словно кричит он под водой. Гаптофобия — это редкая фобия прикосновений других людей. Главная сложность в том, что от этого нет лекарства, нельзя вылечить, как ангину. Эта психическая болезнь сидит глубоко внутри, сидит и гложет. За каждой такой болезнью скрывается шрам.
      У Ли Минхо эта самая гаптофобия, и он прячет свой шрам под огромным количеством пластырей.
      С чего же начать? Наверное, с самого начала…

У Минхо абсолютно не богатая семья, зато очень счастливая. Он со своим братом Чонином больше всего на свете любили маму и отца. Они всегда были примером идеальной семьи и поводом зависти для тех, кто такой семьи лишён. Минхо с семьёй ходил в походы на несколько дней, там они разводили костёр и пели песни, бегали от жуков, ловили рыбу, наслаждались запахом тёплой летней ночи. Они разыгрывали сценки из постановок после очередного похода в театр, который братья жутко ненавидели, но любили моменты, проведённые там. А на Хэллоуин у этой семьи были лучшие семейные костюмы в школе, благодаря безграничной фантазии мамы… Так было, пока новость, которая всё разрушила, не свалилась на эту семью несправедливым грузом. Она не оставила даже фундамента.
— У вас остеосаркома, которая уже распространила метастазы по организму. Химиотерапия не даёт нужного результата… Вам осталось не больше месяца. Простите, но мы бессильны.
      Это то, что сказал онколог матери двоих детей пять лет назад, он солгал: Сыльги не стало ровно через две недели…

Мама делала последние вздохи, но даже с этими последними крупицами жизни она говорила, как сильно любила, как она была счастлива в браке. Джувон плакал и твердил ей не говорить о себе в прошедшем времени. Сыльги всегда улыбалась. И умерла она тоже с улыбкой на лице и скупой слезой сильной женщины.
      Джувон держался молодцом ради детей, ради Минхо и Чонина, плакал лишь по ночам, а утром как ни в чём не бывало отправлялся на работу с мыслью о Сыльги. Он работал и жил теперь ради детей, как ей и обещал. Чонин был ещё слишком мал, но справлялся, часто плакал, но когда отец на работе, не хотел делать ему ещё больнее. А вот у Минхо после маминых похорон развилась болезнь, от которой нет лекарства, и вот уже пять лет он не терпит касаний к себе. Они ощущаются, как сильные ожоги, а если прождать дольше, начинается паническая атака с последующей потерей сознания. Отец и это принял — поддержал. Минхо видел, как ему больно, отец корил себя: не уберёг. А Минхо по-прежнему любит старшего Ли, но не смог побороть себя, он закрылся и не собирался больше выходить из своей брони. Не может обнять, не может подставить своё плечо, не может дать то, в чём отец отчаянно нуждается. Ли считает себя слабым.
— Моя болезнь — моя слабость, — шепчет он в который раз.

                                ***

Сеул — это город мечты и возможностей, сюда постоянно приезжают новые и новые люди в поисках лучшей жизни.
      Уже стоит звёздная ночь, но этот город не спит. На улицах выступают танцоры, играют музыканты, где-то убегает парень за граффити на стенах, горят вывески магазинов, а баннеры гласят о новых скидках. Город не спит от слова никогда. Какое банальное описание, но в этом чувствуется жизнь. У любого города есть душа, независимо от его населения и количества магазинов. Этот город имеет живую душу, какая ирония: в городе с по-настоящему живой душой люди ползают, словно их души уже давным-давно мертвы.
      Именно в эту ночь и в этот город по небольшим лужам, пачкая идеально чистые колёса, приезжает дорогое авто. Людей этим не удивишь, но когда машина свернула на улицу, где собрались сливки общества, где стоят огромные коттеджи, то пара любопытных глаз всё же обратила внимание. Новенький коттедж дожидался своих хозяев, и вот они здесь. Из машины вышло три человека. Полноватый мужчина с лёгкой небритостью и строгим взглядом, в дорогом костюме и с такими же дорогими часами на руке. Мужчина подал руку, и из авто вышла очень строгая на вид, стройная женщина в пальто, тёмных очках и, кажется, с совсем недовольным видом для обладателя этого шикарного дома. После них вышел парень лет семнадцати с идеальным блондом, высокий и стройный, со сдержанной улыбкой на пухлых губах и заинтересованными глазами, одет под стать родителям, он явно старается «держать лицо», но глаза выдают, совсем детские, восторг и счастье.
— Мистер и миссис Хван, — водитель сделал полупоклон и, аккуратно выставив чемоданы, сел в машину, чтобы загнать её в гараж. Гараж, к слову, больше, чем у некоторых жителей города дом. Южная Корея всегда имела дурную славу по этому поводу, слишком уж ощущается разница слоёв общества.

Тот самый подросток — единственный сын президента компании «GambGroyp» Хван Хёнджин. Его с самого детства учили держать лицо, быть аристократом, быть достойным сыном и наследником своих родителей. Он никогда не показывает своих настоящих эмоций, живёт как самый настоящий робот, лишённый детства и юности, повзрослевший слишком рано. Фортепиано, балет, корейский, чтение, художественная школа и идеальная учёба, вишенкой на торте стали уроки этикета, словно мы не в двадцать первом веке. Родители старались слепить для себя идеального ребёнка, которым можно хвастаться, заклеив рот и связав руки. Хёнджин действительно сдался…

      Хван-младший вошёл в комнату, ещё даже не подозревая, что его ждёт в этом городе мечты. Он упал на кровать прямо в одежде, думая, что мама бы ему пригрозила, закинул голову, и в его тёмной оправе ресниц, в этих тёмных глазах сверкнули отблески луны. Хёнджин лежал в полумраке, и в нём росла уверенность, что всё будет хорошо, он строил планы, как делают это подростки в шестнадцать. Только планы эти абсолютно точно так и останутся в его голове.

                                 ***

Хёнджин открывает глаза и не сразу вспоминает, что он уже в Сеуле. Его отец открыл здесь главный филиал своего бизнеса. До этого они жили в Шанхае, Хёнджин так мечтал побывать на родине, что считал дни до открытия этого филиала. Его отец занимается продвижением модельного бизнеса, поэтому, скорее всего, Джинни отправят учиться после школы в университет с этим же направлением. Хван Чонсоп — влиятельный человек, его знают как счастливого семьянина, обладателя цветущего бизнеса и такой же цветущей жены, а также красавца и аристократа сына, только о том, что детей было двое, никто не знает, в семье не положено говорить о Йеджи.

Джинни наконец оглядывает комнату и вздыхает: всё, как всегда, идеально, всё, как всегда, на высшем уровне. Стильно, дорого, строго. Но из всего интерьера ему по душе только огромный подоконник и стеллаж с книгами. Нет ничего, как говорит старшая Хван, «лишнего», никакой детской ерунды, никаких плакатов и рисунков, наклеек и ярких изображений, только белый цвет и никому не нужные дорогостоящие вазы и картины каких-то художников, коими её сын по-настоящему никогда не увлекался. Мнения Хёнджина никогда не спрашивают, но он довольствуется тем, что есть, ведь у кого-то вовсе нет дома.

      Утро люди всегда недооценивают и недолюбливают: конечно, кому хочется вылазить из тёплой кровати и ползти в такую рань на нелюбимую работу или в столь же ненавистную школу? Другое дело вечер или ночь, когда город спит, а молодёжь, подобно вампирам, вылазит на окрестности мрачного, подсвеченного фонарями города… Но не в Сеуле, этот город никогда не спит, он живёт и, кажется, каждый день загорается разными красками, но с такой семьёй, как у Хвана, он этого никогда не увидит. Ведь если ложишься спать позже десяти, то появятся круги под глазами, а постоянное нанесение консилера может спровоцировать преждевременные морщины — это вбила в голову Джинни мама, когда ему не было и девяти. Утро можно любить, если смотреть на него под другим углом. Начинается новый день, просыпается солнце, можно всё начать с начала, но Хёнджин ненавидит утро по ещё одной причине:
— Хван Хёнджин! Если ты сейчас же не спустишься в гостиную, поедешь на испанский, пользуясь общественным транспортом! — послышался голос с первого этажа.
О, а вот, собственно, и причина…
— Ya voy mamá! (Иду, мам!), — крикнул Хёнджин ей в ответ и зарылся в одеяло, как в последнее убежище.
      Самодовольно усмехаясь себе, он сонно спускается по винтовой лестнице, проклиная всех в своём роду, кто решил, что Хвану просто необходимо знание четырех языков, а именно ту самую женщину, что стоит перед ним и смотрит сканирующе-осуждающим взглядом.
— Что опять не так? — спросил Джинни, выгнув бровь и морально готовя себя к нотациям.
— Джинни, что за безвкусица? Этот шарф совершенно сюда не подходит! Я думала, что растила сына со вкусом, а мой ребёнок сочетает мятный с нюдовым! — она ещё раз фыркнула и, поправив юбку-карандаш, направилась к выходу.
      И так всегда… Сегодня в планах только испанский и посещение школы, в которую нужно занести документы. У Джинни в голове всплывает план небольшого бунта, который у него назрел ещё вчера, когда Хёнджин увидел симпатичную надпись «Gloss» над дверьми, кажется, кофейни-библиотеки.

— Хёнджин! Если мы опоздаем хотя бы на минуту, я обещаю, что будешь ходить пешком! — раздражённый голос мамы вырвал его из мыслей.
      Идти пешком для старшей Хван не иначе, как наказание, ведь кожа загорит и потеряет искусственный молочный цвет. Когда она поймёт, что для её сына это только в радость? Никогда. Он для неё робот и идеальный наследник, которого не стыдно показать на приёме. Чтобы её не разочаровать, парню нужно проявлять как можно меньше человеческих чувств, что в принципе уже давно вошло в привычку.
      Джинни выходит из дома и оглядывает двор: много растений, действительно много. Деревья, кустарнички и цветы росли россыпью вдоль дорожки, но уже, к сожалению, без листьев.
      Подойдя к дорогому белому кабриолету с закрытым верхом, парень открывает дверцу и, поправив строгие брюки нюдового цвета, садится на мягкое кожаное сидение машины. В нос сразу ударил приторный запах ванили.
      Мама села за водительское сиденье и, глядя в лобовое зеркало, поправила светлые волосы и идеально подобранную под тон кожи помаду.
— Отец сегодня будет дома? — решился задать вопрос Хёнджин, чтобы не ехать в напрягающей тишине, хотя подросток и так знал ответ на этот вопрос.
— Приедет поздно, ты же знаешь правила: сначала обустроить рабочее место, потом семья, — поэтому не задавай глупых вопросов, — незаинтересованно ответила она. — Ты же помнишь, что завтра у тебя уроки по фортепиано? Прежде чем сюда приехать, мы полностью подстроились под твоё расписание, — на одном дыхании, словно отчет, сказала она.
— Да, мама, — привычно ответил Хёнджин, поглядывая в окно на спешащих людей.
— Джинни, мы делаем это всё исключительно, потому что любим тебя, — строго и без намёка на мягкость в голосе проговорила мама и включила музыку, чтобы больше не разговаривать, но всё ещё поглядывала на сына через лобовое зеркало.
      За окном мелькали высокие здания, торопящиеся на работу люди, яркие неоновые вывески. Машина снижает скорость и тормозит возле вполне обычного, белого одноэтажного здания. Хван открывает дверь машины и, перекинувшись с мамой парой фраз, выходит из неё, громко цокая каблуками ботинок.

                                ***

Испанский закончился, и Хёнджин свободен, как птица в полете, испанский всегда ему нравился больше английского.
      Достав телефон из кармана ветровки мятного цвета, Хёнджин нажимает на номер телефона матери:
— Мам, ты не против, если я прогуляюсь по магазинам? У меня закончился испанский и есть свободное время, поэтому я подумал, ты не будешь против, — Джинни не знает, зачем проговаривает это всё, зная, что первого предложения будет более чем достаточно.
— Конечно, поищи джемпер для нового костюма, но чтобы к ужину был дома! — послышался спокойный голос по другую сторону телефона.
      Хёнджин издаёт тихое «йес», думая, что его план сработал.

      Несколько минут, и вот он возле вывески, о которой думал всё утро. Зеркальная вывеска «Gloss» на деревяшке тёмного цвета. Потянув ручку на себя, Хван вошёл, и его окутало запахом кофе и книг. Лучшее сочетание. Он прошёл к барной стойке, за ней был очень необычный молодой человек, кажется, его же возраста. У него был болезненный вид, белая прозрачная кожа, синяки под глазами и острые скулы, но это не делало его непривлекательным, наоборот, в этом был некий свой шарм, на нём белая рубашка и кофейного цвета фартук. Подойдя ближе, Хёнджин прочитал «Ли Минхо». Какое стандартное имя у отнюдь не стандартного человека.
      Меню висело позади него: на меловой доске красивыми каллиграфическими буквами на английском языке были выведены всевозможные виды кофе, — и Джинни остановился на самом простом:
— Капучино, пожалуйста, с корицей, — жизнерадостно сказал он и солнечно улыбнулся.

       Бариста по имени Минхо недовольно поморщил нос то ли от сладких духов, то ли от самого выбора кофе.

Он отвернулся и принялся за работу, пока бариста возился с кофемашиной, Хёнджин решил завести новые знакомства в незнакомом городе:
— Меня зовут Хёнджин, можно просто Джинни, — кажется, слишком громко произнёс он, отчего бариста испугался и уронил ложку, успешно проигнорировав приветливую фразу.
      Хван проглотил обиду и решил, что Минхо просто не любит, когда его отвлекают от работы. Он решил оглядеть кафе: вся мебель в нём из тёмного дерева, того же цвета, что и вывеска. Около десяти столиков, которые разделены между собой небольшими стеллажами с книгами, барная стойка была того же цвета, а потолок был полностью стеклянный, из-за чего у Хёнджина появилось резкое желание побывать здесь в плохую погоду.
      От мыслей его оторвала чашка с терпким запахом корицы. Попробовав на вкус горячую жидкость, Хёнджин недовольно поморщился, а когда попросил сахар, бариста скептически выгнул бровь и протянул пакетик.
      Забирая его, Джинни ухватился за его пальцы, совершенно случайно, ничего страшного же не произошло, а Ли помрачнел ещё сильнее, выдернул руку и вылетел за двери для обслуживающего персонала.
      Больше этого парня за барной стойкой Хван не увидел. Да, хорошо завёл знакомство…

                                 ***

Сколько людей, сколько переплетённых судеб и скольким суждено ещё пересечься, скольким суждено оборваться, знает только кукловод над нами… Ведь иногда своё поведение оправдать крайне сложно, как будто это сказать решили и не вы вовсе…