ЭПИЛОГ
Спустя шесть лет.
Бежевый диван впитал в себя запах домашнего уюта — свежей выпечки, солнца на шторах и детства. Я уткнулась в экран телефона, пытаясь ухватить последние минуты тишины перед неизбежным вечерним штормом. Но шторм, как водится, начался раньше.
— Дура! — раскатисто, без тени сомнения, прогремел по гостиной голос Оливера. В нем уже проскальзывали низкие нотки, обещавшие в будущем бас, унаследованный от отца.— Ты тупая дура!
— Ма-а-ам! — пронзительный, как стеклышко, крик Марты взвился следом. — Он меня дурой назвал!
Послышался топот маленьких босых ног по паркету. Марта, моя маленькая фея, ворвалась в комнату, как ураган. Ее русые волосы, точь-в-точь как у Шона с отливом рыжего как мои — густые, непослушные и будто заряженные собственной энергией, — были растрепаны в самом живописном беспорядке. За ней, не спеша, следовал Оливер. Его лицо было омрачено грозовой тучей, брови сдвинуты, а такой же светлый чуб упрямо торчал в сторону и тоже с рыжим отливом. Они были как два зеркальных отражения, искаженные разными эмоциями.
Надеюсь, что мой рыжий не победит и они не станут прям рыжими.
Я с трудом оторвалась от экрана, подняв на них взгляд, тяжелый от попытки переключиться с взрослых проблем на детские бури.
— Ну, чего вы кричите? — голос мой прозвучал устало. — Что случилось-то на этот раз?
Оливер, остановившись посреди комнаты, скрестил руки на груди. Поза была настолько взрослой и насупленной, что стало почти смешно.
— Марта сказала, — он сделал драматическую паузу, подчеркивая всю чудовищность обвинения, — Что я вообще некрасивый.
Я замерла. Это было за гранью. Они, эти два шедевра, с голубыми глазами и идеальными ямочками на щеках... Они были поразительно, до смешного похожи. И в этой похожести обвинение звучало абсурдно.
— Мама, он врет! — завизжала Марта, с силой плюхнувшись на диван, отчего подушка взметнулась облаком. Ее личико изобразило возмущенную невинность. — Он просто хочет, чтобы ты меня поругала!
Я провела ладонью по лицу, чувствуя, как нарастает знакомая головная боль. В воздухе витал запах детского коварства и манипуляций, острый и неуловимый.
— Успокойтесь, прошу вас, — сказала я, и в голосе моем прозвучала беззащитная мольба. — Иначе я папе всё расскажу.
Эффект был мгновенным, как от брошенного в воду камня. Оливер сузил свои васильковые глаза, в его взгляде мелькнула быстрая, словно вспышка, оценка рисков. Папино правосудие было скорым, строгим и обычно заканчивалось серьезным разговором наедине. А вот лицо Марты расцвело торжествующей улыбкой. Она уже почувствовала запах победы, уверенная, что в этой игре она оказалась хитрее. В комнате воцарилась хрупкая, звенящая тишина, в которой лишь тикали часы, отсчитывая секунды до возвращения настоящего арбитра — их отца.
— Мам, — Марта пододвинулась ко мне поближе, и ее голубые глаза, стали огромными и умоляющими. — А когда мы поедем к тете Виолетте? И тетя Алессия там будет? И тетя Кармела? — Она произносила имена, как заклинание, за каждым из которых стоял целый мир шума, смеха и веселья. — Я хочу поиграть с Маей, Нико, Логаном и Зейном! — Тут она сделала театральную паузу и добавила шепотом, полным благоговения.— И с Тессой.
Я не могла сдержать улыбки. Ее энтузиазм был таким заразительным, чистым и безудержным, словно она пыталась вобрать в себя сразу все счастья мира.
— Скоро, может быть, поедем, — пообещала я, разводя руками в легком, беспомощном жесте. Взрослая неуверенность была ей непонятна. — Поиграете вволю.
— А я вот хочу с Логаном, Нико и Зейном, — вклинился Оливер, его тон был уже более деловым, без сестриной мечтательности. Он явно представлял себе мужскую экспедицию.
— Съездим как-нибудь, обязательно, — я выдохнула, и в этом вздохе смешались усталость и предвкушение будущей, шумной, но такой живой встречи. Воздух в комнате, казалось, все еще дрожал от недавней ссоры, и обещание будущей поездки стало мостом к перемирию. — А сейчас, — попросила я, глядя на них по очереди, — Умоляю, не кричите. Дайте маме немного тишины.
Они замерли, ненадолго притихшие волшебной силой данного обещания. Ссора была забыта, вытесненная яркой картинкой из будущего — большого дома, полного друзей, где для каждого найдется место и веселье.
Вечер.
Солнце уже погасло за высокими окнами особняка, зажигая в гостиной уютные сумерки. Я все еще сидела в большом кресле, укутавшись в плед, и наблюдала, как узоры теней на стенах становились все длиннее и причудливее. Тишину разрезал щелчок открывающейся двери и знакомый, дорогой сердцу звук шагов.
— Милая моя, — его голос, низкий и немного уставший, прозвучал как самое теплое приветствие.
Я подняла голову, и на губах, сама собой наплыла улыбка. Поднялась, подошла к нему и утонула в его объятиях. Его пальцы впились в мою спину, а губы нашли мои в долгом, неторопливом поцелуе, пахнущем прохладным вечерним воздухом и его неизменным, родным запахом. Стоило нам прошептать друг другу хоть слово, как...
Топот. Настоящий топот маленьких ног, который мог бы посоперничать с табуном диких слонов. Покой был безжалостно растоптан.
— Па-а-па! — пронзительный, полный безраздельного восторга визг Марты пролетел по залу, и через секунду к ней присоединился более сдержанный, но не менее радостный возглас Оливера.
— Папа, а Марта!
— Папа я бегу! Бегу! Лови меня — кричала Марта.
— Все, я попал, да, — тихо, с обреченной, но счастливой улыбкой прошептал Шон, лишь на миг прикрыв глаза.
Они врезались в него, едва не сбив с ног, как два урагана. Две пары цепких маленьких рук впились в него, каждый пытался залезть повыше, обнять за шею, устроиться на его еще пахнущем улицей пальто — получить свою долю папиного внимания, этого самого ценного в их мире ресурса.
— Ребят, папа только с работы, он устал, — попыталась я усмирить их, но мой голос потонул в общем гомоне.
— Пусть сядет на диван, в чем вообще проблема! — с деловой прямотой воскликнул Оливер, уже пытаясь стащить отца в сторону мягких подушек.
Шон с легким, счастливым стоном рухнул на диван, и они мгновенно облепили его с двух сторон, как два обаятельных, но очень цепких прилипалы. Марта устроилась у него на коленях, запрокинув голову, чтобы не сводить с него сияющих глаз, а Оливер, пристроившись рядом, уже с важным видом начинал рассказывать что-то о своем дне.
Я стояла в стороне, прислонившись к косяку, и смотрела на них. На эту живую, дышащую, шумную картину — мой муж и наши дети. И где-то в этой троице, в промежутке между Оливером и Мартой, в тени, что отбрасывала лампа, мне почудился еще один силуэт. Призрак маленького мальчика с такими же волосами. Наш Лукас. Наш первый сын, который не успел и четырех месяцев прожить, наполнив его своим тихим присутствием.
Мы вспоминаем его. Часто. Но теперь — не с той разрывающей душу болью, что выжигала все внутри. А с тихой, светлой тоской. С горьковатой, но принятой обидой за него, за его несложившуюся судьбу. Он навсегда остался нашей тихой звездочкой, что светила оттуда, из прошлого, освещая путь к тому счастью, что сейчас шумело и смеялось на диване. И в этом смехе была и его частичка.
— Пап, а вот Марта сказала, что я уродец!
— Я не так сказала! Я сказала, что ты некрасивый. Ты меня вообще дурой назвал!
— Потому что ты и есть дура.
— Сам дурак,— разрыдалась Марта, обнимая Шона.— Пап, он меня обижает!
— Марта, ну ты его назвала некрасивым.
— Папа! — завизжала она.— Ты должен быть за меня, я твоя дочь! Твое сокровище и принцесса...
— А Оливер мой сын. И вам нужно быть дружными, ведь вы брат и сестра. Ты назвала его некрасивым, хотя вы очень похожи. А он назвал тебя дурой. Быстро попросили у друг друга прощения.
— Пап... Ты назвал меня сейчас некрасивой? — прошептала Марта, её глаза расширились.— Я уродина да?!
— Нет нет нет, Марта. Ты очень красивая.
— Да что там говорить...— цокнул Оливер.— Она же рыжая!
Я застыла. Воздух в гостиной сгустился, стал тягучим и звенящим. Даже тиканье часов на каминной полке замерло, затаившись. Шон медленно, очень медленно повернул голову к сыну. Его лицо, мгновение назад мягкое и уставшее, стало каменной маской. Глаза, такие же голубые, как у Оливера, сузились до опасных щелочек, в них вспыхнули ледяные искры.
— Оливер, — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине он грохотал, как обвал. — Что ты сказал?
Мальчик съежился, почувствовав на себе тяжесть отцовского взгляда. Он понял, что перешел какую-то невидимую, но очень важную черту. Его собственная дерзость вдруг показалась ему глупой и страшной.
— Я... Я просто... — он запинался, глотая воздух.
— Он извиняется! — быстро, почти машинально выпалила Марта, хватая брата за руку, внезапно ощущая с ним солидарность перед лицом настоящей угрозы. — Правда, Оливер? Ты же извиняешься!
Но Шон не смотрел на дочь. Его взгляд был прикован к сыну.
— Ты оскорбил свою сестру. И ты оскорбил свою мать. Ее рыжие волосы, — он сделал паузу, и каждый его звук был отточен, как лезвие, — Это часть тебя. Твои волосы, Оливер. Твои. Ты понимаешь, что только что назвал уродством часть самого себя?
Оливер стоял, опустив голову. Его маленькие плечики содрогались. По щеке скатилась первая предательская слеза и упала на паркет.
— Папа... — его голосок дрожал. — Я не хотел...
— В нашей семье, — продолжил Шон, и его голос немного смягчился, но не потерял своей веской силы, — Мы не делим друг друга на красивых и некрасивых. Мы — семья. Мы защищаем друг друга. Мы любим друг друга. И мы никогда, слышишь, никогда не стыдимся друг друга. Понял меня?
Оливер кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— А теперь, — Шон перевел взгляд на Марту, и в его глазах снова появилась знакомая ей нежность, — Вы оба подойдете к маме. И попросите у нее прощения. Оливер — за грубость. Марта — за то, что дала повод.
Они послушно подошли ко мне. Две пары глаз, полных раскаяния, смотрели на меня снизу вверх.
— Прости, мама, — прошептал Оливер, обнимая меня за ноги.
— Да, прости нас, — добавила Марта, прижимаясь к другой стороне.
Я опустилась на колени, чтобы быть с ними на одном уровне, и обняла их обоих, чувствуя, как их маленькие сердца бьются в унисон — быстро-быстро, как у пойманных птичек.
— Все хорошо, мои зайки, — прошептала я, целуя их по очереди в макушки. — Я вас люблю. Всегда. Но папа прав. Мы должны держаться вместе.
Когда я подняла голову, я увидела, что Шон смотрит на нас. В его взгляде не было ни гнева, ни разочарования. Была лишь глубокая, бездонная любовь и та самая, стальная решимость, которая когда-то спасла нас всех, этот хрупкий и прочный мирок, где даже в детской ссоре рождалось понимание того, что такое быть семьей.
И в этот вечер, когда сумерки окончательно сменились ночью, а дети, помирившись, заснули в своих кроватках, мы с Шоном сидели на том самом бежевом диване, и его рука лежала на моих волосах.
— Моя рыжая вредина, — тихо сказал он, и в его голосе слышалась и улыбка, и обещание. — Самые красивые. Все вы.
И в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием, тень Лукаса казалась не грустной, а умиротворенной. Он был частью этого целого. Частью этой любви, которая оказалась сильнее любой боли, любой потери и любой глупой детской ссоры. И грядущая поездка к Виолетте, и шумная ватага всех наших детей, и эта жизнь — вся, до последней секунды, — была самым главным чудом, которое мы смогли отвоевать у судьбы.
Вот такая получилась у них история — не сказка, а жизнь со всеми её шероховатостями и острыми углами.
Она — дочь консильере Энтони Скалли, принцесса из мира, где чувства прячут за броней правил. Он — простой телохранитель, солдат, привыкший подчиняться приказам. Казалось, между ними — пропасть. Но любовь оказалась сильнее условностей.
Их чувство рождалось медленно, в тишине библиотеки, между глотками вечернего кофе. В том, как он перестал отстраняться, а она — бояться его строгого взгляда. Правда, были и бури — её раздражала его гиперопека, его бесила её беспечность. Они спорили до хрипоты, хлопали дверьми, но каждый раз находили дорогу назад.
А потом пришло настоящее испытание. Потеря маленького Лукаса, их первого сына, оставила в душах шрамы. Эта боль могла разрушить всё, но они выбрали иной путь — держаться друг за друга ещё крепче. Вместо того чтобы отдалиться, они стали опорой в самом страшном горе.
Теперь в их доме живут двое детей — озорная Марта и упрямый Оливер. Дом наполнен смехом, беготней, иногда ссорами из-за игрушек. Они — лучшее доказательство, что жизнь продолжается. А память о Лукасе остаётся тихим светом в окне — не болью, а грустной и светлой печалью.
Шарлотта и Шон прошли через огонь и воду. Их любовь, рождённая в спокойные вечера и закалённая в вазе страданий, оказалась прочнее стали. Они не искали лёгких путей — просто шли рядом, и это оказалось сильнее любых правил и любой потери.
Теперь они по-настоящему счастливы — не наигранно, а глубоко, выстраданно. Так, как могут быть счастливы только те, кто заплатил за своё счастье высшую цену.
Жду вас всех в своем тгк! philoniabooks