Глава 7. Презрение и догадки
Я думала, что хуже уже быть не может. Вчерашняя вечеринка казалась пределом, но утро показало: всегда можно почувствовать себя ещё более неловко.
Я пришла в аудиторию за пять минут до начала, делая вид, будто мне всё равно, а внутри — раздражение, которое гложет, как песчинка в ботинке. Люди шепчутся, чьи‑то взгляды задевают как ветка — мелочи, но накапливаются. Кто‑то видел нас вчера.
Кто‑то уже разнес историю и приправил её своими фантазиями. Мне нужно было бы посмеяться над этим. На деле — мне просто жаль, что я там была.
Он стоял у входа и выглядел так, будто владеет этим местом: плечо упёрто в косяк, лёгкая ухмылка, которая действует на нервы, как скребок по стеклу. Сердце сжалось, а в животе — неприятный холодок. Говорю себе: «Не обращай внимания», но мышцы помнят вчерашний привкус унижения.
Он подходит почти вплотную, будто его пространство — моё пространство. Говорит тихо:
— Доброе утро, принцесса.
В горле защекотало. Не от удовольствия, а от раздражения.
— Не называй меня так.
Он улыбается, будто обожает, как я дергаюсь:
— Сегодня ты нервная. Не ко мне ли это?
— У тебя слишком много воображения, — отвечаю ровно.
— Или просто не хочешь признаться, что я тебя... заинтересовал, — шепчет он, наклоняясь ближе.
«Заинтересовал». Я проглатываю смешок в животе и делаю вид, что не слышу:
— Да брось, — холодно. — Ты сам себе сценарист.
— Вчера ты смотрела так, будто собиралась либо дать мне пощёчину, либо утащить в угол и поцеловать. Грань немного забавна.
Я фыркаю и срываю взгляд, словно это работает лучше всякой ругани. Лекция превращается в испытание терпения. Он садится чуть позади, дыхание рядом — раздражает.
— Может, пора признаться, что ты немного подсела на меня? — шепчет у уха.
— Ты слишком самоуверен. И это забавно только тебе.
— Забавно, — улыбается. — Пока что..
После лекции выхожу первой, вырываюсь на лестницу, чтобы хотя бы на минуту взять дистанцию. Он тянет за локоть, я отдергиваю руку:
— У нас разные понятия о границах.
— Может быть, — отпускает он. — Но я всё равно буду там.
Я говорю «Хорошо» не потому, что согласна, а потому что факт есть факт. Он раздражает. Он задевает. Но раздражение — это топливо, не трагедия.
Вернувшись домой, я включила плиту и начала готовить. Шкворчание овощей на сковороде, аромат специй и легкий пар — контраст к утреннему хаосу. Беру нож, нарезаю перец, морковь, и мысли постепенно перестают жечь.
— Эм! — прозвучал знакомый голос через видео. Хлоя появилась в квадрате экрана, прическа взъерошена, улыбается, будто уже знает, что будет весело. — Ну, рассказывай! Что там этот мудак вытворял?
Я усмехаюсь, разливая соус по сковороде.
— Ты не поверишь. Он... стоял там, улыбался, говорил всякие мерзкие вещи. И всё это перед всеми.
— Ооо, мудак, — Хлоя фыркает и подкручивает волосы, будто готовится к роли адвоката жертвы. — И ты выдержала? Или прикинулась трупом, чтобы пережить?
— Почти труп, — говорю я, пока перемешиваю овощи. — Сердце колотится, горло сжалось. Хотела просто провалиться сквозь пол.
— Хах! — Хлоя смеётся, наклоняя голову. — Представляю тебя: идеальная Эм, а внутри полная катастрофа.
— Да! — смеюсь сама, и напряжение немного уходит. — И ещё он шутит про то, что я «подсела на него». Как будто я — какая‑то идиотка.
— Чёрт, — Хлоя хохочет. — Этот кот с когтями просто обожает мучить людей. Я бы его... — делает гримасу, будто собирается шлёпнуть экран. — Ладно, нет, не могу. Тебе придётся самой мучить его игнором.
Я переворачиваю овощи на сковороде, и пар обволакивает руки. — Я вот думаю: раздражение — это лучше, чем злость. Это топливо. А не драма.
— Да, — соглашается Хлоя, подмигивая. — Пусть мучит. А мы будем есть вкусняшки, смеяться и наслаждаться жизнью.
Я нарезаю помидоры, кидаю в сковороду, и каждый звук, каждая мелочь — маленькая победа. Сердце ещё стучит, но теперь это скорее ритм, который помогает думать и планировать: как не дать ему влиять на меня, как оставаться собой, даже когда он рядом.
— Спасибо, что выслушала, — говорю я, улыбаясь сквозь остатки раздражения. — Без тебя я бы, наверное, прямо сейчас истерично лежала на полу.
— Всегда пожалуйста! — Хлоя поднимает ложку к камере, будто тост. — За терпение и овощи!
Я смеюсь, и наконец кажется: хаос утра не может победить меня. Только я могу решать, где моя граница. И пусть кто‑то думает иначе — мне плевать.