Цветок для изгнанного принца

                                                 ***

   Я стояла в светлом ханбоке без единого украшения — простом, молчаливом, лишённом цвета. Не траурном. Мне не позволено было носить траур. Но каждая складка ткани знала: сегодня я хороню мать.

Волосы, собранные низко, без лент и булавок, тянули кожу головы, будто напоминая: ты должна держаться прямо. Даже сейчас. Даже здесь.

Двое слуг молча опускали деревянную труну в землю. Она была простой. Без резьбы. Без имени рода. Без права на память. Как и жизнь моей матери — тихая, незаметная, прожитая для других.

— Помедленнее... — прошептала я и не знала, услышал ли кто-нибудь мой голос.

Служанка Со Ын, которую я знала лучше всех других девушек при дворце, осторожно поддерживала меня под локоть. Её пальцы дрожали сильнее моих — словно она боялась, что я упаду раньше, чем земля примет труну. Я чувствовала её рядом, но стояла одна.

Позади, в нескольких шагах, неподвижно стояли двое воинов главного дворца. Их взгляды были прямыми, безразличными. Они не смотрели на меня — они сторожили границу. Даже здесь. Даже в этот миг.

Первая горсть земли упала глухо. Вторая — тяжелее. Третья заставила меня содрогнуться. Звук был слишком окончательным.

Мамочка...

Голос сломался внутри, так и не дойдя до губ. Я сжала руки в рукавах ханбока, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не упасть на колени. Мне хотелось коснуться земли. Испачкать руки. Схватиться за неё, словно я ещё могла удержать кого-то на этой стороне. Но я стояла. Потому что теперь я знала: если упаду — никто не подхватит. Кроме него.

Минхо здесь не было. Ему не позволили. Я знала это. Но впервые за всё время ощутила — он был рядом иначе. Не телом. Не словом. Он был той единственной причиной, по которой я всё ещё стояла на ногах.

«Ты бы не позволил мне сломаться», — подумала я, глядя, как земля полностью скрывает труну.

Даже если бы молчал. Даже если бы отвернулся.

Слуга установил простую деревянную табличку. Без титулов. Без украшений. Лишь имя, на которое я смотрела слишком долго.

Со Ын тихо прошептала моё имя, но я не ответила. Лишь сделала шаг вперёд — и остановилась. Колени сдались, и я почувствовала, как её руки крепче сжали мою талию, не позволяя упасть.

Боль была тупой, без слёз. Она не кричала — она просто оседала внутри, слой за слоем.

Воины сделали шаг ближе. Время закончилось.

Я в последний раз посмотрела на свежую землю и мысленно склонила голову.

— Как ты и просила, — прошептала я себе, — я буду сильной. Но хотя бы сегодня...позволь мне наплакаться вдоволь. Хотя бы сегодня, мама...

И, роняя одинокую слезу, позволила себя увести.

   Моя одежда оставалась светлой. Чистой. Не траурной. А сердце — чёрным от утраты и живым лишь потому, что где-то в этом дворце был мужчина, который не умел поддерживать словами...но стал для меня единственной опорой.

Двор встретил тишиной. Я не слышала ничего, кроме шелеста пожелтевшей листвы. Не ощущала ничего, кроме пустоты внутри и прохлады осени, которая помогала мне сохранять ясность ума. Я не видела никого, кроме холодных лиц воинов главного дворца — людей, которым, казалось, никогда не было ведомо чувство утраты. Лишь у входа в павильон стояла женщина, смотревшая на меня со стойким сочувствием.

Дама Хон ступила ко мне раньше, чем я успела подойти сама, опираясь на Со Ын — ту невесомую, почти незаметную опору, что держала меня всё это время.

— Тебе нужно отдохнуть и поесть, — прорезала молчание дама Хон своим ровным тоном. — Ты за целый день не съела ни крошки.

— Я не голодна, — ответила я хриплым, едва прорезавшимся голосом. — Я просто хочу побыть одна, — я посмотрела на неё так, будто ждала понимания. И она поняла.

Дама Хон не сказала ни слова против. Не дала советов. Не стала утешать. Она лишь кивнула Со Ын, чтобы та проводила меня в комнату, и отступила, освобождая нам путь в павильон.

Меня довели до самой постели. И лишь тогда я почувствовала, как рука Со Ын отпустила меня, обнажив, насколько беспомощным и слабым было моё тело само по себе. В тот же миг я повалилась на колени, будто ноги больше не желали мне служить. Колени защемило от грубого удара, но я почти не заметила этой боли — она была ничтожной по сравнению с той, что разрывала моё сердце изнутри.

Со Ын дёрнулась, будто хотела подойти, но заставила себя остановиться. Она понимала, как никто другой: сейчас мне не нужна помощь. Не нужны слова. Мне необходимо остаться со своим горем наедине. Прожить его до конца. И заставить себя снова жить. Дышать. Двигаться вперёд. Так хотела моя мама. Мои родители. Ради них я должна. Ради... Его Высочества. Он — тот, кому я всё ещё нужна. Я знала это. Я чувствовала.

Моё тело тяжело опустилось на идеально застеленную постель. Я обняла себя, поджав колени, словно искала тепло в собственных руках. И попыталась просто дышать. Но чем дольше я оставалась в молчании этих стен, тем сильнее мне хотелось плакать. Я не могла уснуть — стоило закрыть глаза, как передо мной вставало безжизненное лицо матери. В ушах звенел её голос. Последние слова. Тяжёлое дыхание, оборвавшееся, пока я спала на её груди, не подозревая, что та ночь станет для нас последней. Всё это скапливалось внутри, превращаясь в горький ком в горле, который невозможно было проглотить.

Я не справлялась. Не могла противостоять этой боли. Мне был нужен кто-то, кому я могла бы открыть то, что резало меня изнутри. Кто-то, кто принял бы меня слабой, раздавленной утратой, давящей на хрупкие плечи, словно неподъёмный груз.

И я поднялась на ноги — из последних сил ступила прочь из своей комнаты. Шагая по тому единственному пути, который не мог привести меня никуда иначе, как к покоям Его Высочества. К человеку, в котором я видела своё спасение.

— Хаин, почему ты здесь? — дама Хон показалась на пороге павильона принца, на мгновение побледнев от моего внезапного появления.

— Мне нужно встретиться с Его Высочеством... — ответила я так тихо, будто говорила самой себе, и продолжила путь, словно ходячий мертвец, проходя мимо обескураженной женщины.

— Хаин, постой, — она попыталась меня остановить, хватая за предплечье, но было уже слишком поздно.

— Это я, Хаин, — произнесла я громко, дрогнувшим голосом, раньше, чем даме Хон удалось меня удержать.

Тишина.

Служанки, стоящие у дверей, переглянулись между собой, словно пытаясь понять, что происходит.

— Хаин... — выдохнула дама Хон.

— Входи, — чёткий мужской голос прервал её слова.

Рука дамы Хон тут же ослабла на моей, позволив мне без колебаний открыть двери и переступить порог просторных покоев, освещённых танцем свечей, отражавшихся на фарфоровом лице Минхо.

Он стоял посреди комнаты, словно уже был готов к этой встрече. Будто знал, что я приду. Верхняя часть его ханбока из дорогой ткани небрежно лежала на полу, словно он нетерпеливо избавился от неё всего несколько мгновений назад. Лицо не отражало ни удивления, ни злости, ни понимания. Но в глазах метнулось что-то, что рвалось наружу при виде меня — бледную, слабую, истощённую болью.

— Я тебя не звал, — выронил он сдержанно.

— Вам нужно...сделать перевязку, — выдавила я, как оправдание, сжимая пальцами ткань юбок, лишь бы не сорваться. Лишь бы выстоять.

— Мне не нужна перевязка, — отрезал он. — Я тебя об этом не просил.

Горло сжалось. Сердце — в тиски. Слёзы давили на глаза, но я всё ещё держалась. Смотрела на него, словно ждала, когда он просто признает, что я вовсе не в порядке. Когда поймёт, что я здесь не потому, что хочу хоть как-то отвлечься от своего горя. А потому что он — единственный, кто может помочь мне не пропасть. Но он молчал. И это молчание лишь сильнее давило на раны.

— Значит...ваша рабыня Хаин больше не нужна вам, Ваша Светлость? — трепет голоса сотрясал слова, как бы я ни пыталась с этим бороться.

Пауза.

Я видела его глаза — глубокие, проницательные. Видела, как вздымается его грудь. Как углубляется дыхание, встревоженное чем-то, что он прятал внутри. Затем он заговорил. Спокойно. Даже легко.

— Ты права. Мне больше не нужна рабыня Хаин.

Я пошатнулась. Неосознанно. От этих слов. От того, как просто он их произнёс. Без капли сомнения.

— Отныне, — продолжил он твёрдо, — рабыня Хаин не может приходить ко мне в покои без моего позволения. Только моя наложница может позволить себе это.

Его слова заставили меня опешить. Я смотрела на него, пытаясь вдуматься в каждое сказанное им слово и понять, что за ними скрывается. Что всё это значит.

— Кажется, — он шагнул вперёд, немного ближе ко мне, вцепившись взглядом в мои покрасневшие от слёз глаза, — ты до сих пор не поняла, в чём разница между рабыней и наложницей. Если считаешь себя рабыней — тогда просто уходи. Но если моей наложницей...тогда оставайся в этих покоях столько, сколько захочешь.

Сердце пропустило удар. Моя тяжёлая голова понимала, что он пытается мне донести, но я продолжала стоять на месте, будто его взгляд намертво приковал меня к полу.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы сделать шаг к нему. Ещё один. Потом второй. И вот я уже совсем близко — настолько, что мне достаточно было лишь слегка склониться, чтобы положить голову на его тёплую грудь.

Это тепло заставило меня вздрогнуть, будто впервые за всё время я наконец нашла тот самый источник, который так отчаянно искала. Знакомый запах масел слегка вскружил голову, и мои пальцы неосознанно вцепились в бока его халата.

Минхо не отступил. Ничего не сказал. Он просто позволил мне это — так же, как позволил тогда, стоя со мной у ложа моей бездыханной матери.

— Я совсем не в порядке, Ваше Высочество, — прошептала я сквозь дрожь голоса, срывающегося на плач. — Матушка просила меня не страдать по ней слишком сильно...просила не плакать, но это слишком сложно, — призналась я, вжимаясь мокрым лицом в ворот его ханбока сильнее. — Я не справляюсь... Ваше Высочество, — я отстранилась совсем немного и подняла заплаканное лицо, чтобы встретиться с его взглядом — слишком осторожным, будто лишние чувства могли разрушить его полностью. — Как мне быть такой же сильной, как вы?

Он молчал всего мгновение, словно подбирая слова, способные коснуться моего сердца.

— Тебе не нужно быть сильной, — его рука поднялась к моему лицу. — Сильным буду я, Хаин, — большой палец мягко скользнул по моей щеке, стирая застывшую слезу, и он словно следил за каждым своим движением.

Этот жест. Этот взгляд. Нежность его рук. Этого оказалось достаточно, чтобы моё сердце ожило в новом ритме. Чтобы я впервые за долгое время улыбнулась сквозь слёзы — не потому, что хотела скрыть боль, а потому, что была благодарна: в этом несправедливом мире всё ещё есть человек, которому я могу открыть своё сердце. Показать слёзы. Показать боль. Быть слабой.

— У вас хорошо получается утешать, — прошептали мои губы. — Ваше Высочество, я... — мне хотелось потянуться рукой к его лицу в ответ, но оно вдруг расплылось, сливаясь в одну неясную кляксу.

В голове закружилось. Земля под ногами стала похожа на хрупкую льдину. Я осознала, что ноги подкосились, лишь когда почувствовала, как сильные руки Минхо ловко подхватили моё обмякшее тело, не позволив ему коснуться холодного, твёрдого пола. И только в его руках моё сознание окончательно сдалось...