Без пути назад

Солнечный луч, острый как лезвие, вонзился в глаза. Андреа зажмурилась, ощутив сухость во рту и глухую пульсацию в висках. Не похмелье – нервное эхо. Постель чужая: гладкая, холодная простыня, пахнущая приторным цветочным порошком и... Сантьяго. Дезодорант, табак, сладковатый перегар. Чья комната? Чья рука? Сердце екнуло, упав в пустоту. Сантьяго. О Боже... Что я наделала? Взгляд метнулся по комнате – хаос одежды на полу, пустые бутылки из-под вина у кресла, кричащие свидетельства вчерашнего отчаяния. Паника, ледяная и тошнотворная, сжала горло.

Рядом Сантьяго ворочался во сне. Его тяжелая рука с татуировкой «Nimis unique» непроизвольно потянулась через подушку, накрыв ее талию властным, присваивающим жестом. Андреа замерла, не дыша. Не трогай. Не сейчас. Закрыв глаза, она вновь провалилась в неспокойный сон.

Сквозь приоткрытую дверь ворвался навязчивый запах – не просто фрукты, а идеально спелые ягоды, клубника и малина, смешанные с ванилью и сдобой свежей выпечки. Слишком яркий, слишком сладкий. Он диссонировал с беспорядком в комнате и хаосом в ее душе. Она осторожно высвободилась из-под одеяла, обернулась в первое попавшиеся полотенце и крадучись вышла на кухню.

Картина была сюрреалистичной. На столе – образцовый беспорядок идеала: идеально ровные, золотистые круассаны (явно не из соседней пекарни), гора безупречных ягод без единой помятинки, в высоком бокале – смузи ее любимый мутно-розового цвета (как он узнал? Угадал? Выпытал у Даниэлы?), украшенный листиком мяты. Даже салфетки были сложены педантичными треугольниками. Сантьяго стоял у плиты, уже в чистых, новых спортивных шортах, без футболки, волосы влажные от душа. Он обернулся, и его лицо расплылось в слишком широкой, слишком радостной улыбке.

—Сюрприз! — Его глаза блестели – смесь гордости за совершенный «подвиг» и жадного ожидания восторга. «Посмотри, как я старался для тебя. Ты должна быть счастлива» — кричал его взгляд. Он играл роль Идеального Утреннего Парня из ромкома.

Андреа села за стол, взяла одну безупречную малину. Внутри не бушевала буря, как ожидалось. Не было рыданий, не было желания сбежать. Была гулкая, ошеломляющая тишина. Как после взрыва. Пустота, заполняющая каждую трещину. Почему я не плачу? Почему не рву на себе волосы? После... всего. После него. Должна быть ярость, а тут... это оцепенение. Почему мне так... спокойно? Это спокойствие пугало ее сильнее любой истерики.

Разум, холодный и ясный, прорезал оцепенение: Побег. «Ты просто сбежала, Андреа. От боли, от Винсента, от себя самой. В первую попавшуюся дверь». Это не решение, это капитуляция. Но ее тело, ее измотанная душа откликались иначе. Лениво, соблазнительно: Но здесь... тепло. И он здесь. Добровольно. Не сбежал на рассвете. Не отвернулся. Не сказал «спишь». Просто... завтрак. И его рука на талии. Разве это не лучше ледяной пустоты? Просто дай себе эту передышку. Она чувствовала, как ложное тепло Сантьяго, как теплая вязкая смола, окутывает ее, парализуя волю, заглушая голос разума.

«Я заслужила это» – пронеслось у нее в голове, как мантра, как оправдание. За все унижения. За его холодные звонки и «мне нужно время». За Мэйт в его машине, на его кухне, в его постели. За каждую слезу. Она смотрела на Сантьяго, разливающего смузи. Человека, который не сбегает к Мэйт, не играет в молчаливые игры. Который выбирает МЕНЯ – здесь и сейчас, на этой кухне, с моими трещинами, со стихами о Винсенте, которые, может, шептала во сне, с моими истериками. Горькая усмешка скользнула внутри. Даже после «легкой добычи» вчерашнего вечера... Он ЗДЕСЬ. Готовит завтрак. Может, для него это... больше? Может, он действительно хочет быть рядом? Отчаянная надежда, как соломинка, за которую хотелось ухватиться.

— Может... я останусь? — голос ее прозвучал тихо, хрипло. Она смотрела не на него, а в розовую глубину смузи. — Ненадолго. На пару дней? — Слова повисли в воздухе, неуверенные, почти извиняющиеся, словно просьба о временном убежище. В момент их произнесения она физически ощутила, как под ногами словно разверзлась пропасть. Без пути назад. Теперь он знает, что может удержать ее.

— Конечно, солнце! Сколько захочешь! — Он вскочил, словно его ударило током, и лихорадочно зарылся в комоде в спальне. Через мгновение вернулся, торжественно протягивая мятый, но чистый комок мягкого белого хлопка. — Держи! Самый ценный подарок! — На футболке был полустертый принт какой-то неизвестной группы.

Андреа взяла ее. Ткань была чужой, пропитанной запахом стирального порошка. Она сбросила полотенце и медленно, почти ритуально, натянула футболку Сантьяго. Она была великовата, мягкая ткань свисала с одного плеча, скрывая бедра.

Это был жест защиты – от воспоминаний, от боли Винсента, от самой себя. Она стояла посреди его комнаты, закутанная в его одежду, руки инстинктивно обхватили себя сквозь мягкую ткань. Потерянная и маленькая, как ребенок. В ее глазах горела не паника, а глубокая, выстраданная покорность и слабая, тлеющая искра надежды, что этот запах, этот завтрак, эта квартира – может стать спасением. Хотя бы на пару дней.

День пролетел в странном, зыбком тумане. Сантьяго, окрыленный ее согласием остаться, превратился в неутомимого организатора ее же «перезапущенного» дня рождения. Андреа покорно следовала за ним, как сомнамбула. Она слушала его болтовню, кивала, иногда даже улыбалась – плоской, нарисованной улыбкой. Внутри все еще гулко пустовало, но это пустота была заполнена его присутствием, его шумом, его решениями. Это было... проще. Не думать. Просто плыть по течению его энтузиазма.

К вечеру туман немного рассеялся, сменившись тяжелой, гнетущей ясностью. Сантьяго настоял на новом платье – легком, воздушном, светлом. Она надела его, глядя на свое отражение в зеркале магазина. Лицо казалось чужим, глаза – слишком большими и темными на фоне бледной кожи. Платье висело на ней, как на вешалке, красивое и абсолютно нелепое, карнавальный костюм для роли, в которую она не верила. Но Сантьяго восхищался, его глаза горели – он видел победный трофей, идеальную картинку для сегодняшнего вечера. Для него. Она сжала зубы и вышла в этом платье навстречу закату. Ей хотелось отпраздновать свой день рождения тихо и скромно, провести вечер с дорогой подругой.

Тихий тапас-бар с видом на море встретил девушек шумными голосами. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в золото и медь. Шум прибоя, обычно умиротворяющий, сегодня казался монотонным гулом, фоном для внутренней какофонии. Андреа села за столик у самого парапета. На ней было нарядное платье – воздушное, светлое, купленное в отчаянной попытке «перезапустить» проклятый день рождения, стереть утро в чужой постели и запах дешевой футболки. Оно казалось ей теперь нелепым, как карнавальный костюм. Вилка бесцельно ковыряла изящную тарелку с патас бравас, которые она не могла заставить себя есть.

Даниэла села напротив. Ее взгляд, обычно мягкий и насмешливый, сегодня был пристальным, почти болезненным. Она ждала. Ждала, когда Андреа сломается или соврет. Ждала правды.

— Даниэла, — голос Андреа прозвучал неестественно ровно, как будто она зачитывала доклад. Она не смотрела на подругу, а уставилась на кусочек подгоревшего картофеля. – — Я рассказала все Карле. — Пауза. Море шумело. — Про Винсента. Про ту ночь в машине. Про... Севилью. Про то, что он оплатил лечение деда. Все.

Тишина повисла густо, нарушаемая только криком чайки. Андреа почувствовала, как Даниэла буквально замерзает напротив. Не физически, но энергетически – пространство между ними наполнилось ледяной крошкой.

— Ты уверена, что ей можно доверять? — слова Даниэлы вышли медленно, отчеканенно, каждое – как удар маленького молоточка по тонкому льду. Ее пальцы сжали край стакана с сангрией так, что костяшки побелели. — Андреа, она же как граната без чеки... Любое слово, любая сплетня – и она рванет, даже не подумав. И...— Даниэла сделала глубокий вдох, ее взгляд стал жестким, пронзительным. — А Сантьяго? Ты уверенна в нем? После всего, что он сказал Марсело.

— Он не Винсент! — вырвалось у Андреа внезапно, резко, как хлопок. Она вскинула голову, глаза горели неестественным блеском, щеки залил румянец гнева и отчаяния.

Голос сорвался на крик, слишком громкий для тихого бара, заставив пару за соседним столиком обернуться.

— Он БОРЕТСЯ за меня! Понимаешь? Он видит меня настоящую! Со всеми моими... трещинами! И он ЗДЕСЬ! Он не сбежал, не спрятался за Мэйт и работу!

Последние слова прозвучали истерично, с надрывом, выдав всю накопленную боль и унижение. Она задыхалась, грудь вздымалась под легкой тканью глупого нарядного платья. Осознание своей вспышки пришло мгновенно. Андреа сжала губы, потупила взгляд, голос упал до шепота, дрожащего и виноватого:

— Прости... Я не хотела кричать. Просто...

Даниэла не отводила взгляда. Ни осуждения, ни злости – только глубокая, усталая тревога и что-то похожее на горечь. Она отставила стакан, не допив.

— Я не осуждаю тебя, ириска. Ни за Винсента, ни за Севилью, ни за больницу, ни за... доверие Карле. — Она говорила тихо, но каждое слово било точно в цель. — Но я боюсь. Боюсь до дрожи, что ты меняешь шило на мыло. — Ее взгляд стал еще острее. Даниэла наклонилась через стол чуть ближе, ее голос стал еще тише, интимнее, страшнее своей прямотой.

—Ты абсолютно уверена, что цепляешься за него не потому, что он просто... тут? Не потому, что тебе невыносимо быть одной с этой болью? Не потому, что он – хоть какая-то альтернатива Винсенту, пусть и кривая?

Вопросы висели в воздухе, тяжелые и неудобные. Андреа почувствовала, как под платьем выступает липкий пот. Защита, возведенная с таким трудом, трещала по швам. Горло сжалось. И тогда, почти беззвучно, глядя куда-то мимо Даниэлы, в золотую даль моря, она выдохнула:

— Мы переспали с ним вчера.

Тишина. Абсолютная. Даже море на мгновение стихло в ее восприятии. Потом – резкий звук: Даниэла непроизвольно рванула руку, и стакан с сангрией грохнулся на каменный пол. Алые брызги расцвели на светлом камне, как кровь. Даниэла даже не взглянула на разбитое стекло. Она смотрела на Андреа широко раскрытыми глазами, в которых смешалось неверие, ужас и гнев.

— Что? — вырвалось у нее хрипло, больше похоже на стон, чем на вопрос. —Что ты сделала, Андреа?! После всего?! После его пьяных воплей, угроз, после всей этой... токсичной мишуры?! Вчера?! В твой день рождения?! — Каждое слово было как пощечина.

Андреа не ответила. Она отвернулась от подруги, от разбитого стакана, от нелепого платья. Ее взгляд утонул в бескрайней золотой глади моря. Внутри, сквозь гул собственного сердца, стучала одна тяжелая, неумолимая мысль, заглушающая все остальные: Она не понимает. Не может понять. Винсент выбрал Мэйт. Он выбрал удобную красоту, холодный блеск, папины миллионы. У меня НЕТ выбора. Никакого. Только это хрупкое, опасное внутреннее солнце Сантьяго. Только в него я могу заставить себя верить. Потому что другой веры у меня больше нет.

Она молчала. Море шумело, заливая раны соленым ветром. А платье все еще казалось ей тесным и фальшивым.

Возвращение в квартиру Сантьяго было похоже на погружение в густой, дурманящий сироп. Он не отпускал ее от себя, заполняя тишину после взрыва Даниэлы планами на вечер:

— Я приготовлю ту паэлью, о которой говорил! Как в Валенсии! — Его энтузиазм был нарочитым, почти истеричным, как будто он пытался криком заглушить ее молчание.

Андреа позволила себя вести, укутаться в его объятья, поцеловать в макушку. Хрупкое солнце. Держись за него. Другого нет. Мысль стучала навязчиво, как метроном.

Теперь они стояли на его тесной кухне. Сантьяго, с преувеличенной серьезностью брови нахмурившего хирурга, возился с морепродуктами для паэльи. В руках у него был огромный нож, которым он неловко пытался отделить мякоть креветки от панциря. Кусочки летели в раковину, скользили по столу. Он кряхтел, ворчал на «упрямых тварей», вытирал руки о новый, слишком яркий фартук. Картина была нарочито-бытовой, попыткой создать иллюзию уюта и совместного творчества.

— Смотри-ка, капитан Кулинарии! — сорвался у Андреа смешок. Звук был неестественным, чуть визгливым, но она заставила его прозвучать.

Она указала на креветку, улетевшую под холодильник. Она подняла «беглеца», стараясь, чтобы улыбка не спадала с губ. Лучи заходящего солнца, пробивавшиеся через окно, золотили беспорядок на столе, смех висел в воздухе вместе с запахом чеснока и морской соли. На мгновение, очень короткое, она почти почувствовала что-то похожее на облегчение, на побег от гнетущей ясности бара.

Сантьяго, довольный ее реакцией, ухмыльнулся, отбросил неудачливую креветку и взялся за кальмара.

— Подожди, солнце, я им покажу! Я ж...— он резал и вдруг, не поднимая глаз, не меняя интонации, бросил в пространство, словно обсуждал погоду:

— Кстати, видел Риццо сегодня днем. Возле «Gran Hotel». Мэйт с ним... шикарная, как всегда. Видимо, ужинали.

Звон. Резкий, пронзительный, как сигнал тревоги. Нож, который Андреа только что мыла, выскользнул из ее мокрых, онемевших пальцев и грохнулся в металлическую раковину, подпрыгнув на дне. Весь воздух вырвался из ее легких. Она медленно, очень медленно, повернулась к Сантьяго. Все мышцы лица застыли, превратившись в гладкую, непроницаемую маску. Ни тени улыбки. Глаза – темные, пустые озера. Голос, когда она заговорила, был низким, ровным, лишенным всяких интонаций, как чтение приговора:

— Мне плевать на Винсента. Абсолютно. — Каждое слово падало тяжело и четко.

— Он — прошлое. «Я похоронила это. Намеренно. Засыпала землей и утрамбовала». — Она сделала шаг к нему, потом еще один. Ее движения были плавными, почти гипнотическими. — И знаешь, что помогло? — Она подошла вплотную, подняла руку. Пальцы легли на его щеку, шершавую от вечерней щетины. Ложь. Все ложь. Но если повторять это тысячу раз... Может, станет правдой? Он должен поверить. Я ДОЛЖНА заставить себя поверить. — Ты. — Она встала на цыпочки. — Только ты. — Ее губы коснулись его щеки. Легко, быстро, как крыло бабочки. Холодный, расчетливый поцелуй-печать. Ритуал отречения.

Пока ее губы касались его кожи, ее левая рука, спрятанная за спиной, нащупала то самое колечко, которое она носила всегда. Оно было частью ее, как отпечаток пальца. Двумя пальцами она стянула его и сунула в карман своих шорт. Это был жест освобождения.

Сантьяго не видел этого жеста. Он видел только ее лицо, ее поцелуй, слышал ее слова. И этого было достаточно. Его реакция была мгновенной и животной. Его руки – сильные, влажные от морепродуктов – впились в ее плечи, не с нежностью, а с грубой силой. Он резко развернул ее и прижал спиной к краю кухонного стола. Столкнутые тарелки звякнули. Голова Андреа откинулась назад от неожиданности и боли в пояснице.

— Только я, — прошипел он, его дыхание обожгло ее лицо.

Его губы нашли ее губы не для поцелуя, а для захвата. Грубо, властно, с требованием подчинения. Его язык был навязчивым, почти агрессивным. Это был не порыв страсти, а акт метки территории. Когда он на секунду оторвался, его глаза горели не любовью, а триумфом. Чистым, неразбавленным торжеством победителя. В них читалось только одно: «Я победил Риццо. Она моя. Окончательно. Теперь я здесь главный.» Его пальцы впились в ее руки, оставляя белые отпечатки на коже.

— Запомни это, — он прошипел снова, его голос был низким, хриплым и полным абсолютной, ничем не прикрытой собственности. — Только я.