Встреча
Во взятой напрокат машине я ехал по Западному Ньютону, тихому пригороду Бостона, свернул на улицу, где жил Морри; в одной руке я держал стаканчик кофе, а между ухом и плечом у меня был зажат сотовый телефон. По телефону я говорил с постановщиком передачи, которую мы готовили на телевидении. Взгляд мой метался между наручными часами - скоро я должен был лететь обратно - и номерами на почтовых ящиках, выстроившихся вдоль обрамленной деревьями улицы. В машине работал приемник, настроенный на волну новостей. Так вот я и жил - пять дел одновременно.
- Прокрути пленку назад, - сказал я постановщику. - Дай мне послушать эту часть еще раз.
- Ладно, - ответил он. Через минуту будет готово.
Вдруг я понял, что уже подъехал к дому Морри. Я резко затормозил... и пролил кофе на колени. Пока машина останавливалась, я мельком заметил на лужайке перед домом высокий красный клен, а рядом с ним трех человек: молодого мужчину и пожилую женщину, усаживающую маленького старичка в инвалидную коляску.
Морри.
Я увидел моего старого профессора и замер.
- Эй, - послышался голос постановщика, - ты куда пропал?
Я не видел Морри шестнадцать лет. Волосы его поредели, стали белесыми, а лицо совсем осунулось. Я вдруг почувствовал, что не готов для встречи с ним. Я был привязан к телефону и надеялся, что он не заметил моего приезда. Хорошо бы проехаться несколько раз по ближайшим улицам, закончить дело и психологически подготовиться к встрече. Но Морри, этот новый угасающий Морри, человек, которого я когда-то так близко знал, уже улыбался, глядя на мою машину, и, сложив на коленях руки, с нетерпением ждал моего появления.
- Эй, - снова услышал я голос постановщика, - ты где там?
Хотя бы в благодарность за проведенное со мной время, за доброту и терпение, с какими профессор относился ко мне в годы моей молодости, я должен был бы бросить трубку, выскочить из машины, обнять и поцеловать его.
Но вместо этого я выключил мотор и сполз с сиденья, как будто что-то уронил и пытался найти.
- Да, да, я здесь, - зашептал я в трубку и продолжил разговор с постановщиком, пока мы не довели дело до конца.
Я сделал то, в чем поднаторел лучше всего: предпочел всему работу - даже моему умирающему профессору, ждавшему меня с нетерпением на лужайке. Стыдно признаться, но именно так я и поступил.
И вот пять минут спустя Морри уже обнимал меня; его редеющие волосы щекотали мне щеку. Я объяснил ему, что уронил в машине ключи, и сжал его крепче, словно пытался раздавить свою жалкую ложь. Хотя на дворе уже было тепло от весеннего солнца, на Морри - курточка, а ноги укутаны одеялом. От него исходил чуть кисловатый запах - так часто пахнет от тех, кто принимает лекарства. Лицо Морри оказалось настолько близко к моему, что я услышал его затрудненное дыхание.
- Старый мой друг, - шепчет он. - Наконец-то ты вернулся.
Я склонился над ним, а он, обхватив меня и не выпуская из объятий, тихонько покачивался. Я поразился этой нежности после стольких лет разлуки: за каменной стеной, воздвигнутой мной между прошлым и настоящим, я совершенно забыл, как близки мы были когда-то. Я вдруг вспомнил день выпуска, портфель, слезы у него на глазах, когда я уходил, и в горле у меня застрял комок. Глубоко в душе я знал: я уже не тот славный, одаренный парень, каким он меня помнил.
И я надеялся лишь на то, что в ближайшие несколько часов Морри не удастся меня раскусить.
Мы вошли в дом и уселись за орехового дерева обеденный стол, стоявший возле окна; за окном виднелся соседний дом. Морри заерзал в коляске, пытаясь сесть поудобнее. По обычаю Морри стал предлагать мне поесть, и я не мог отказаться. Помощница, полная итальянка по имени Конни, нарезала хлеб и помидоры, принесла коробочки с куриным салатом, хумусом и табули[2].
И еще она принесла таблетки. Морри посмотрел на них и вздохнул. Я заметил, что глаза его запали глубже, а скулы обострились. Это старило его и придавало некую суровость, но лишь стоило ему улыбнуться - и его суровости как не бывало.
- Митч, - сказал он мягко, - ты ведь знаешь, что я умираю.
Я кивнул.
- Ну что ж, - Морри проглотил таблетку, поставил на стол бумажный стаканчик, глубоко вздохнул и выдохнул. - Рассказать тебе, что это такое?
- Что это такое? Что такое «умирать»?
- Да, - кивнул Морри.
Так начался наш с ним последний урок, хотя тогда я и не подозревал об этом.
Мой первый год в колледже. Морри старше большинства профессоров, а я младше большинства студентов, так как окончил школу на год раньше. Чтобы казаться старше, я хожу в серых поношенных свитерах и, хотя не курю, разгуливаю с незажженной сигаретой в зубах. Вожу я потрепанный «меркури кугар», с опущенными стеклами и грохочущей музыкой. Я ищу себя в грубоватости, но меня тянет к мягкому Морри: он не смотрит на меня как на выпендривающегося мальчишку, и мне с ним легко и спокойно.
Мой первый курс с Морри заканчивается, и я записываюсь на второй. Морри ставит отметки совсем не строго: оценки его не волнуют. Рассказывают, что однажды во время войны с Вьетнамом он поставил всем своим ученикам высшую оценку, чтобы их не забрали в армию.
Я начинаю называть Морри Тренер - так, как называл своего тренера в школе. Морри прозвище нравится.
- Тренер... - говорит он. - Что ж, буду твоим тренером. А ты - моим игроком. Ты сможешь играть
за меня во все те чудесные игры жизни, которые мне уже не по возрасту.
Иногда мы вместе ходим в кафетерий. К моему удовольствию, Морри еще больший неряха, чем я. Вместо того чтобы жевать, он говорит, смеется во весь рот, произносит страстные речи, набив рот яичным салатом; - при этом кусочки яйца разлетаются во все стороны.
Я в полном восторге. Все то время, что мы знакомы, меня переполняют два неодолимых желания: обнять его... и дать ему салфетку.
И вот мы - больной старик и здоровый моложавый мужчина - сидели и ели, впитывая тишину комнаты. Тишина эта казалась неловкой, но, похоже, неловкость ощущал только я.
- Умирать - грустно, Митч, спору нет, - вдруг заговорил Морри. - Но жить несчастливо - это уже нечто иное. Среди людей, что приходят навестить меня, так много несчастных.
- Почему?
- Наша культура не поощряет доброты к самому себе. Нас учат не тому, чему нужно. Надо быть очень стойким, чтобы отвергать то, что портит жизнь. И создавать свою собственную культуру. Большинству людей это не под силу. И эти люди несчастнее меня, даже теперешнего, такого больного. Я, может, и умираю, но я окружен любящими, заботливыми людьми. А сколько тех, кто может такое сказать о себе?
Поразительно, но Морри не испытывал к себе никакой жалости. Морри, который больше не мог ни танцевать, ни плавать, ни мыться в ванной, ни ходить; Морри, который уже не был в состоянии ни открыть дверь, ни вытереть себя после душа, ни даже повернуться на бок в постели. Как он может столь спокойно все это принимать? Я наблюдал, как он сражается с вилкой, пытаясь подцепить кусочек помидора, промахиваясь раз за разом - жалкое зрелище, - и тем не менее я не мог не признаться, что в присутствии Морри мне было легко и спокойно, будто обдувало нежным бризом, точь-в-точь как в прежние времена в колледже.
Я бросил взгляд на часы - сила привычки, - становилось поздно, пожалуй, придется поменять время вылета домой, И тут Морри сделал такое, что нельзя забыть и по сей день.
- Знаешь, как я умру? - спросил он.
Я с изумлением посмотрел на него.
- Я задохнусь. Из-за астмы мои легкие не в силах вынести эту болезнь. Она движется вверх по моему телу. Уже завладела ногами. Скоро доберется до рук. А когда дело дойдет до легких... - Он пожал плечами. - Я влип.
Я не знал, что на это сказать.
- Ну, видите ли... Я имею в виду... нельзя ничего знать наперед.
Морри закрыл глаза.
- Я знаю, Митч. Но ты за меня не бойся. Я прожил хорошую жизнь, и мы все знаем, что это должно случиться. У меня еще в запасе четыре-пять месяцев.
- Ну что вы, никто не знает...
- А я знаю, - мягко сказал Морри. - Есть даже такой тест. Доктор показал мне.
- Тест?
- Вдохни несколько раз.
Я вдохнул.
- Теперь вдохни еще раз, но на этот раз задержи дыхание и посчитай про себя до тех пор, пока тебе не надо будет вдохнуть снова.
Я вдохнул и принялся считать:
- Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь... - На семидесяти счет прервался.
- Хорошо. У тебя здоровые легкие. А теперь следи за мной.
Морри вдохнул и начал отсчет тихим, дрожащим голосом:
- Один, два, три, четыре, пять... восемнадцать.
Он остановился и глотнул воздух.
- Когда доктор первый раз попросил меня проделать это, я досчитал до двадцати трех. Теперь уже восемнадцать.
Морри закрыл глаза и покачал головой:
- Мой бензобак почти пуст.
Я почувствовал, что больше мне не выдержать. То, что я увидел, для одного дня было предостаточно.
Я попрощался с Морри и обнял его.
- Приезжай навестить своего старика-профессора.
Я обещал, что приеду, при этом стараясь не вспоминать о том, как однажды уже обещал ему то же самое.
В книжном магазине университета я покупаю то, что Морри велел нам прочесть. Я покупаю книги, о существовании которых прежде и не подозревал: «Юность и кризис», «Я и ты», «Раздвоение личности».
До колледжа я понятия не имел, что изучение человеческих отношений может быть научным. Пока не встретился с Морри, я этому просто не верил.
Его страсть к книгам - подлинная, и ею нельзя не заразиться. Иногда поте занятий, когда класс пустеет, у нас начинается серьезный разговор. Морри расспрашивает меня о жизни и тут же цитирует Эриха Фромма, Мартина Бубера или Эрика Эриксона. Часто, давая совет, он ссылается на их мнение, хотя сам считает так же. Именно в эти минуты я понимал, что он не «дядюшка», а истинный профессор. Как-то раз я стал жаловаться, что в моем возрасте трудно разобраться в том, чего от меня ждет общество и чего хочу я сам.
- Я тебе когда-нибудь рассказывал о напряжении противоположностей?
- О напряжении противоположностей?
- Жизнь - это череда напряженных рывков вперед и назад. Хочешь сделать одно, а надо делать совсем другое. Или тебя ранит нечто, что вовсе ранить не должно бы. Ты принимаешь многое как само собой разумеющееся, прекрасно зная, что ничто в этом мире нельзя принимать как само собой разумеющееся. Напряжение противоположностей подобно натяжению резинки, и большинство из нас живет где-то в центре, в самом напряженном месте.
- Похоже на соревнование по борьбе, - замечаю я.
- Соревнование по борьбе, - засмеялся Морри. - Что ж, можно представить жизнь и так.
- И кто же в этой борьбе побеждает? - спрашиваю я.
- Кто побеждает? - Он улыбается - кривые зубы, глаза в морщинках. - Любовь побеждает. Всегда побеждает любовь.
Я знал, что он был прав. Только что толку-то?
Подошел к концу турнир, а с ним и нескончаемое кофепитие, благодаря которому мне удалось продержаться. Я сложил компьютер, прибрал в своем закутке и поехал на квартиру укладываться. Было поздно. Даже телевизор не работал.
В Детройт я прилетел в конце дня, с трудом дотащился до дома и завалился спать. Проснувшись, я узнал сногсшибательную новость: профсоюз моей газеты забастовал. Все закрылось. Перед главным входом стояли пикеты, а по улице туда и обратно вышагивали забастовщики. Я был членом профсоюза, и поэтому выбора у меня не было: так нежданно-негаданно я впервые в жизни оказался без работы, без зарплаты, в состоянии войны со своими хозяевами.
Руководители профсоюза позвонили мне домой и предупредили, чтобы я не смел разговаривать со своими бывшими редакторами, многие из которых были моими хорошими приятелями, и велели бросать трубку, если кто-то из них позвонит и попробует вступить в переговоры.
- Мы будем сражаться до победы! - поклялись лидеры профсоюза - военачальники да и только.
Я был угнетен и растерян. И хотя работа на телевидении и радио была хорошим подспорьем, моей жизнью, моим кислородом была газета. Каждое утро я видел в ней свою статью, и мне казалось, по крайней мере это доказывает, что я жив.
Теперь я этого лишился. По мере того как забастовка продолжалась - первый, второй, третий день, - тревожные телефонные звонки и слухи вещали, что она может затянуться на месяцы. Все перевернулось вверх дном. По вечерам шли спортивные соревнования, с которых я обычно вел репортажи: теперь же вместо этого я сидел дома и смотрел их по телевизору. С годами я привык думать, что читателям необходимы мои статьи и репортажи. Но к моему изумлению, и без меня вое шло прегладко.
Так прошла неделя, и вот я снял трубку телефона и набрал номер Морри.
- Приедешь навестить меня? - спросил он, но слова его прозвучали скорее как утверждение, чем как вопрос.
- А можно?
- Во вторник тебе удобно?
- Во вторник годится, - сказал я. - Вторник мне подходит.
На втором курсе я слушаю еще два его предмета. Но теперь время от времени мы встречаемся и помимо класса - просто поговорить. Я никогда этого прежде не делал ни с кем из взрослых, только с родственниками, и тем не менее с Морри мне легко и просто. Да и он, кажется, с легкостью находит для этого время.
- Ну, куда мы сегодня пойдем? - весело спрашивает он, когда я вхожу к нему в кабинет.
Весной мы сидим под деревом возле корпуса социологии, а зимой - возле его письменного стола. На мне, как всегда, серый свитер и кроссовки, а на Морри - кожаные ботинки и вельветовые брюки. Всякий раз во время нашего разговора я начинаю молоть какой-нибудь вздор, а Морри в ответ пытается чему-то меня научить. Он предупреждает меня, что деньги в отличие от того, что думают многие студенты, в жизни не самое главное. Он говорит, что мне необходимо стать «совершенно человечным». Он считает, что молодежь изолирована от общества и что мне важно «соединиться» с людьми вокруг меня. Кое-что из того, что он говорит, я понимаю, а кое-что нет. Но мне это все безразлично. Важно лишь то, что я могу с Морри поговорить, как с отцом, ведь с моим собственным этого не получается - он хочет, чтобы я стал юристом. Морри терпеть не может юристов.
- Что же ты собираешься делать, когда окончишь колледж? - как-то раз спрашивает меня Морри.
- Хочу стать музыкантом, - отвечаю я. - Пианистом.
Замечательно, - говорит он, - но это нелегкий путь.
- Знаю.
- Кругом акулы.
- Об этом я наслышан.
- И все же, - продолжает он, - если тебе этого по-настоящему хочется, у тебя получится.
Мне хочется поблагодарить его за эти слова, обнять, но такое не в моем характере. Я только киваю.
- Могу поспорить, что играешь ты с огромным воодушевлением.
Я смеюсь:
- С воодушевлением?
Морри тоже смеется:
- Да, с воодушевлением. А что, так больше не говорят?