Вторник Четвертый. Мы Говорим О Смерти
Влияние учителя вечно; никогда не знаешь, где оно кончается.
Генри Адамс
- Давай начнем с того, - сказал Морри, - что каждый знает: он когда-нибудь умрет, но никто в это не верит.
В тот вторник Морри был настроен по-деловому. Предметом нашей беседы была смерть, первая тема в моем списке. Еще до моего приезда Морри нацарапал на листочках бумаги кое-какие заметки, чтобы потом не забыть. Его корявый почерк теперь не мог разобрать никто, кроме него самого. Это было незадолго до Дня труда, и сквозь окна его кабинета виднелась живая изгородь цвета шпината да слышались крики детей, игравших на улице в последнюю неделю свободы перед началом учебного года.
Дома, в Детройте, газетные забастовщики вовсю готовились к огромному праздничному маршу - продемонстрировать солидарность профсоюзов в борьбе против администрации. По дороге, в самолете, я прочитал о женщине, убившей мужа и двух дочерей, когда они спали, и утверждавшей, что она защищала их от «плохих людей». А в Калифорнии защитники О. Дж. Симпсона становились знаменитостями.
Здесь же, в кабинете Морри, текла совсем иная жизнь - один бесценный день сменялся другим. И вот мы сидели рядом, в двух шагах от последнего новшества в доме - кислородного устройства. Иногда ночами Морри не хватало воздуха, и он присоединял к носу длинную пластмассовую трубку, впивавшуюся в кожу подобно пиявке. Одна мысль о том, что Морри подключен к какому-то устройству, была мне ненавистна, и я, слушая профессора, старался на него не смотреть.
- Каждый знает, что умрет, - повторил: Морри. - Но никто не верит. Потому что если б мы верили, то жили бы по-другому.
- Значит, мы все обманываемся насчет смерти? - спросил я.
- Да. Но есть подход и получше. Знать, что ты умрешь, и быть к этому готовым в любое время. И это действительно лучше. Так ты полнее участвуешь в своей собственной жизни.
- Но как же можно быть готовым к смерти?
- Ну, например, как буддисты. Представь, что каждый день у тебя на плече сидит птичка и спрашивает то, что ты мысленно должен спросить себя: «Сегодня и есть тот самый день? Я готов? Я делаю все, что мне надо делать? Я таков, каким хочу быть?»
И Морри повернул голову так, словно на плече у него и вправду сидела птичка.
- Сегодня мой последний день? - спросил он.
Морри с легкостью заимствовал идеи из разных религий. Он был рожден иудеем, но в подростковом возрасте стал агностиком, частично из-за того, что с ним случилось в детстве. Ему нравились некоторые постулаты буддизма и христианства, но его родной по-прежнему была еврейская культура. Он не был знатоком религии. И то, что он говорил в последние месяцы своей жизни, казалось выше религиозных различий. Смерти это под силу.
- Истина в том, Митч, - сказал Морри, - что стоит научиться умирать, как научаешься жить.
Я кивнул.
- Я снова это повторю, - продолжил Морри. - Стоит научиться умирать, как научаешься жить.
Он улыбнулся, и я понял, чего он хотел этим повторением достичь. Он хотел убедиться в том, что я осознал им сказанное, при этом не смущая меня ненужными вопросами. Этот прием был одним из многих, делавших его хорошим; учителем.
- А до болезни вы много думали о смерти? - спросил я.
- Нет, - улыбнулся Морри. - Я был как все. Однажды в минуту безудержной радости я сказал своему другу: «Я буду самым здоровым стариком на свете!»
- И сколько же вам тогда было лет?
- Больше шестидесяти.
- Значит, вы были оптимистом.
- А почему бы и нет. Как я тебе уже сказал, никто по-настоящему не верит, что умрет.
- Но ведь каждый человек знает хоть кого-нибудь, кто уже умер, - возразил я. - Так почему же так трудно осознать неизбежность смерти?
- Потому что большинство из нас бродит будто во сне. Мы не ощущаем мир во всей его полноте, потому что мы полусонные и делаем многое по привычке, то, что нам кажется необходимо делать.
- А когда оказываешься перед лицом смерти, все меняется?
- Конечно. Ты отшелушиваешь все лишнее и сосредоточиваешься на важном. Как только понимаешь, что можешь умереть, все видишь совершенно по-другому.
Морри вздохнул. Научись умирать, и ты научишься жить.
Я заметил, что теперь, когда он двигает руками, они трясутся. Очки у него обычно висели на шее, и, когда он приподнимал их к глазам, они соскальзывали у него по вискам, как будто он пытался их надеть в темноте, и не на себя, а на кого-то другого. Я наклонился к нему помочь заправить дужки за уши.
- Спасибо, - прошептал Морри.
Я заметил, что, когда коснулся его головы, лицо его озарилось улыбкой. Малейшее прикосновение мгновенно вызывало у Морри радость.
- Митч, можно я скажу тебе что-то?
- Конечно.
- Но тебе это может не понравиться.
- Почему?
- Понимаешь ли, суть в том, что если и вправду прислушиваться к птичке на плече, если всерьез принимать то, что ты можешь умереть в любую минуту, тогда вряд ли стоит быть таким честолюбивым, как ты.
Я с трудом улыбнулся. Морри продолжил:
- Все то, на что ты тратишь столько времени - вся твоя работа, - может показаться не таким уж важным. И ты скорее всего отыщешь время для иной, духовной пищи.
- Духовной пищи?
- Я знаю, ты терпеть не можешь слово «духовный». Ты считаешь это трогательно-чувствительной мутью.
- Как сказать...
Морри попробовал подмигнуть - не очень-то успешно, и я, не выдержав, расхохотался.
- Митч, - рассмеялся он вместе со мной, - даже я не знаю, что это такое - духовное развитие. Но одно я знаю: мы ограничены. Мы слишком вовлечены во все материальное, а оно нас не удовлетворяет. Мы воспринимаем любовь близких людей и вселенную вокруг нас как нечто само собой разумеющееся.
Он кивнул в сторону окна, из которого струился солнечный свет:
- Видишь то, что за окном? Ты можешь выйти из дома в любое время. Можешь бежать вдоль по улице и радоваться этому как сумасшедший. А я не могу. Не могу выйти на улицу. Не могу побежать. Не могу даже находиться на улице, чтобы не заболеть. Но знаешь что? Я ценю это окно больше, чем ты.
- Цените окно?
- Да, ценю. Я смотрю в него каждый день. Я замечаю перемены в деревьях и с какой силой дует ветер. Словно я и вправду могу следить сквозь оконное стекло за движением времени. Я знаю, время мое на исходе, и потому красота природы притягивает меня так, точно я вижу ее впервые.
Морри замолчал, и минуту мы оба не отрываясь глядели в окно. Я пытался увидеть то, что видел он. Пытался увидеть время и свою жизнь, медленно текущую мимо. Морри слегка наклонил голову к плечу.
- Птичка, это случится сегодня? - спросил он. - Сегодня?
* * *
Благодаря передаче на «Найтлайн», письма приходили к Морри со всего света. И когда он был в силах, его родные и друзья собирались у него и помогали писать на них ответы.
Однажды в воскресенье, когда его сыновья Роб и Ион были дома, все расположились в гостиной. Морри сидел в своей коляске, тощие ноги спрятаны под одеялом, и лишь только профессору становилось зябко, на плечи ему набрасывали куртку.
- Какое первое письмо? - спросил Морри.
Коллега стал читать письмо от женщины по имени Нэнси, у которой мать умерла от болезни Лу Герига. Она писала о том, сколько страданий ей принесла болезнь и смерть матери и что она хорошо понимает, как приходится страдать Морри.
- Ну что ж, - сказал Морри, когда письмо было дочитано, и закрыл глаза, - давайте начнем так: «Дорогая Нэнси! Вы очень тронули меня рассказом о своей матери. Я понимаю, через что вам пришлось пройти. Никому не избежать ни страдания, ни печали. Но горе и боль оказались для меня благотворными и, надеюсь, для вас тоже».
- Мне кажется, последнее предложение надо изменить, - сказал Роб.
Морри на секунду задумался.
- Ты прав. А что, если так: «Я надеюсь, что в горе вы сумеете найти целительную силу». Так лучше?
Роб кивнул.
- И добавьте: «Спасибо, Морри».
Следующее письмо было от женщины по имени Джейн, благодарившей Морри за то сильное впечатление, что он произвел на нее, выступив в программе «Найтлайн». Она даже назвала его пророком.
- Высочайший комплимент, - заметил коллега Морри. - Пророк!
Морри скорчил рожицу. Его явно насмешила подобная оценка.
- Поблагодарите ее за столь лестный отзыв и напишите: мне было приятно, что мои слова имели для нее какое-то значение. И не забудьте добавить: «Спасибо, Морри».
Следующим было письмо от англичанина, потерявшего мать и просившего Морри помочь ему наладить с ней контакт с помощью спиритизма. А еще было письмо от супружеской пары, собиравшейся приехать в Бостон, чтобы познакомиться с профессором. Затем шло письмо от бывшей студентки, описывавшей свою жизнь после окончания университета. В нем было и о самоубийстве, и о трех мертворожденных детях. И о матери, умершей от болезни Лy Герига. И о страхе, что она, дочь, может заболеть этим недугом. Письму не было конца. Две страницы. Три страницы. Четыре страницы.
Морри внимательно выслушал всю эту мрачную историю. Когда письмо было-таки дочитано, он мягко спросил:
- Ну, что же мы ответим?
Воцарилось молчание. Наконец Роб не выдержал:
- А давайте так: «Спасибо за ваше длинное письмо».
Все рассмеялись. А Морри посмотрел на сына и просиял.
Рядом с его стулом лежит бостонская газета с фотографией улыбающегося бейсболиста - он только что поймал мяч. Из всех существующих болезней, думаю я, Морри досталась та, что названа по имени спортсмена.
- Вы помните Лy Герига? - спрашиваю я.
- Я помню, как он стоял на стадионе и прощался.
- Значит, вы помните его знаменитую фразу.
- Какую? - спрашивает Морри.
- Ну что вы! Лу Гериг, Гордость Янки. Речь, что эхом неслась из репродукторов?
- Напомни мне. Произнеси эту речь.
Сквозь открытое окно я слышу, как подъехал мусоровоз. И хотя на дворе жарко, на Морри рубаха с длинным рукавом, а ноги укрыты одеялом. Кожа его бледна. Болезнь полностью овладела им.
Подражая Геригу, я начинаю громогласную речь, и слова мои точно отскакивают от стен стадиона:
- «Се-е-егодня-я-я... я чувствую себя... самым счастливым челове-е-еком... на всей земле...»
Морри закрывает глаза и медленно кивает:
- М-да... Что ж, я такого не говорил.