Вторник Шестой. Мы Говорим О Чувствах
Я прошел мимо горного лавра и красного японского клена, поднялся по каменным ступеням крыльца дома Морри. Белый сточный желоб крышкой навис над входной дверью. Я позвонил, но дверь мне открыла не Конни, а жена Морри Шарлотт, красивая седоволосая женщина с певучим голосом. Она нечасто бывала дома, когда я приходил, так как по просьбе Морри продолжала работать в своем университете, и я удивился, что она в то утро осталась дома.
- У Морри сегодня нелегкий день,? - сказала она, рассеянно глядя вдаль, и двинулась на кухню.
- Жаль... - начал я.
- Нет-нет, он будет рад вас видеть, - поспешно отозвалась она. - Я уверена...
Она умолкла, не закончив фразы, и вдруг, слегка повернув голову, стала к чему-то прислушиваться. А потом заговорила снова:
- Я уверена... ему станет лучше, когда он узнает что вы пришли.
Я поднял с земли сумки.
- Мой обычный продуктовый взнос, - сказали шутливо.
Она улыбнулась в замешательстве:
- У нас уже так много еды. Он ничего не съел с прошлого раза.
Я оторопел.
- Он ничего не съел? - спросил я.
Шарлотт открыла холодильник, и я увидел знакомые коробочки: куриный салат, вермишель, овощи, фаршированный кабачок - все, что я принес для Морри. Она открыла морозилку, и там я увидел еще и другие коробочки.
- Морри теперь не может есть такую еду. Ему ее слишком трудно глотать. Ему теперь можно только протертое и жидкое.
- Но он мне ни разу об этом не сказал, - изумился я.
Шарлотт улыбнулась:
- Он не хотел вас обижать.
- Меня бы это не обидело. Я просто хотел хоть как-то помочь. Мне хотелось ему что-нибудь принести...
- Но вы ему приносите. Он так ждет вашего прихода. Он говорит о том, как ему важен ваш проект, и о том, что ему надо сосредоточиться и выделить для него время. Мне кажется, благодаря этому проекту он обрел цель...
Снова на лице ее появилось то неуловимое выражение, словно она возвращалась откуда-то издалека. Я знал, теперь по ночам Морри было особенно тяжко: он не мог уснуть, а значит, и Шарлотт тоже не спала. Порой Морри лежал без сна, кашляя часами, пока отходила мокрота. Ночью при нем дежурила сиделка, а днем продолжали приходить посетители: бывшие студенты, коллеги-профессора, учителя медитации. Иногда по полдюжины посетителей в день, и чаще всего в то время, когда Шарлотт возвращалась с работы. Она переносила все это терпеливо, хотя эти посторонние ей люди крали у нее драгоценные минуты с Морри.
- ...да, цель, - продолжала она. - И это очень хорошо.
- Я надеюсь...
Я помог положить принесенную мной еду в холодильник. Полки на кухне были завалены посланиями, заметками, листками с информацией и медицинскими инструкциями. Лекарств на столе стало еще больше: селестон от астмы, ативан от бессонницы, напроксен от инфекций в соседстве с молочным порошком и слабительными. В коридоре открылась дверь.
- Может быть, он освободился... пойду посмотрю.
Шарлотт бросила взгляд на принесенную мной еду, и мне вдруг стало стыдно. Еще одно напоминание о том, что профессору уже больше никогда не доставит радости.
Болезнь с каждым днем становилась все тягостнее. Когда я наконец сел рядом с Морри, он сильно раскашлялся: сухой, надрывный кашель сотрясал его грудь. После очередного приступа он вдруг замер, закрыл глаза и глубоко вздохнул. А я сидел тихо и терпеливо ждал, пока он придет в себя.
- Пленка на месте? - неожиданно сказал Морри, не открывая глаза.
- Да-да, - отозвался я, нажимая кнопку.
- Я сейчас отстраняюсь от только что пережитого, - продолжал Морри, все еще не открывая глаз.
- Отстраняетесь?
- Да, отстраняюсь. И это важно делать не только таким, как я, но и таким совершенно здоровым, как ты. Научиться отстраняться. - Он открыл глаза и выдохнул: - Знаешь, что об этом говорит буддизм? Не цепляйся за вещи: ничто в этом мире не вечно.
- Но послушайте, разве не вы всегда говорили, что в жизни нужно все испытать? И хорошее и дурное.
- Да.
- А как же это возможно, если ты отстранен?
- Хм... Это вопрос по существу. Но отстраниться - вовсе не значит не дать опыту пронизать тебя насквозь. Наоборот, дай ему пронизать тебя до отказа. И это поможет тебе отстраниться.
- Ничего не понимаю.
- Возьмем, к примеру, любое чувство: любовь к женщине, или скорбь о любимом человеке, или то, что испытываю сейчас я, - боль и ужас перед смертельной болезнью. Если сдерживать эмоции, не позволять себе их испытывать в полной мере, то никогда не сумеешь от них отстраниться - страх поглотит тебя целиком и полностью. Страх боли, страх скорби. Страх перед своей беззащитностью в любви. Только ринувшись без оглядки в эти чувства, позволив себе погрузиться в них с головой, можно испытать их в полной мере. Узнай, что такое боль. Узнай, что такое любовь. Узнай, что такое скорбь. И лишь тогда ты сможешь сказать себе: «Что ж, я испытал это чувство. Я знаю, что оно собой представляет. Теперь мне надо от него отстраниться».
Морри замолчал и внимательно посмотрел на меня, словно пытаясь удостовериться, что я правильно понимаю его.
- Я warn, ты думаешь, что псе это только о смерти. Но я тебе уже не раз говорил, что, учась умирать, учишься жить.
И Морри заговорил о самых тягостных минутах своей нынешней жизни, когда вдруг грудь сжимает как в тисках и кажется, что дышать больше нечем. Страшные мгновения, и первое, что он испытывал при этом, - смятение и ужас. Но как только он научился распознавать эти эмоции, проникать в их суть и чувствовать, как от них бегут мурашки по спине и жаром обдает мозг, он мог уже сказать себе: «Ну что ж, это страх. Отстранись от него. Отстранись».
Я подумал: ведь этою, чего нам так часто не хватает в повседневной жизни. Порой нам так одиноко, что хочется плакать, но мы не плачем, поскольку плакать не положено. Или вдруг почувствуешь прилив любви к живущему рядом с тобой человеку, но боишься вымолвить и слово из страха, что это может повредить вашим отношениям.
А Морри смотрел на это совершенно по-другому. Поверни кран до отказа. Купайся в эмоциях. Это не только не повредит тебе, это поможет. И если ты пошалишь страху проникнуть а тебя пли напялишь его как заношенную рубашку, скажи себе: «Ну и что, это всего лишь страх. Я знаю, с чем я имею дело. Почему я должен позволить страху мной помыкать?»
И то же самое с одиночеством: дай ему овладеть собой целиком и не бойся поплакать. А потом скажи себе: «Что ж, я испытал одиночество, но оно меня не страшит. Теперь я отодвину его в сторону, потому что в мире есть и другие чувства и я хочу их тоже испытать».
- Отстраниться, - снова повторил Морри.
Он закрыл глаза. Закашлялся.
Снова закашлялся. А потом опять - громче, чем прежде.
И вот Морри уже задыхается; комок в легких, словно насмехаясь над ним, скачет вверх-вниз в груди, лишая его дыхания. Морри ловит ртом воздух, резко, отрывисто кашляет, потом закрывает глаза и начинает махать руками, точно теряя рассудок. Лоб у меня покрылся испариной. Я рванулся к нему, потянул его вперед и принялся стучать по спине меж лопаток. Морри прижал бумажную салфетку ко рту и выплюнул комок мокроты.
Кашель затих, и Морри, втягивая ртом воздух, откинулся на подушку.
- Вы в порядке? Вам лучше? - Я старался изо всех сил, чтобы он не заметил, как я напуган.
- Я... в порядке, - прошептал Морри и поднял вверх дрожащий палец. - Только... подожди минутку.
Мы сидели и молча ждали, пока его дыхание прилет в норму. Я чувствовал, что лоб мой весь влажный. Морри попросил меня закрыть окно - ему было холодно от легкого ветерка. За окном было двадцать пять градусов тепла, но я не стал говорить этого Морри.
И вдруг он прошептал:
- Я знаю, как я хочу умереть.
Я молча ждал, что он еще скажет.
- Я хочу умереть тихо. Безмятежно. Не так, как было минуту назад. И тут отстранение будет очень кстати. Если вдруг смерть придет ко мне во время приступа кашля, мне надо будет отстраниться от страха и сказать себе: «Вот и пришел мой час». Я не хочу покинуть этот мир в страхе. Я хочу знать, что со мной происходит, принять это, смириться и уйти. Ты понимаешь меня?
Я кивнул.
- Только пока не уходите, - поспешно сказал я.
Морри болезненно улыбнулся:
- Нет. Не сейчас. Мы ведь еще не закончили наше дело.
- Вы верите в переселение душ? - спрашиваю я.
- Кто его знает.
- А кем бы вы хотели стать?
- Если бы у меня был выбор - газелью.
- Газелью?
- Да, газелью. Они такие грациозные. Стремительные.
- Газелью?
Морри улыбается:
- Ты думаешь, это странный выбор?
Я внимательно смотрю на его сморщенное тело, мешковатую одежду, ноги в толстых носках, неподвижно покоящиеся на резиновой подушке, ноги, не способные двигаться, словно он преступник, закованный в кандалы. А потом представляю несущуюся по пустыне газель.
- Нет, - говорю я. - Я не думаю, что это странный выбор.