Глава 27
Мы не остались жить на Ферме, но провели там больше недели. Я обожал носиться вокруг с опущенным носом, отслеживая знакомые запахи. В пруду, как всегда, были утки, всей семьей, я решил понаблюдать за ними какое-то время, хотя гонять их совсем не хотелось. Не только потому, что от этого никогда не было никакой пользы, но и потому, что две самые большие из них были размером с меня. Впервые за долгое время я снова задумался над тем, насколько же я — Макс — маленький пес. Я считаю, что собака не должна быть размером с утку.
В сарае стоял сильный запах коня; к счастью, самого коня там не было. Если бы Сиджей опять сюда забрела, мне пришлось бы снова вступить с ним в борьбу, однако перспектива делать это в воплощении Макса, а не Молли, честно говоря, меня пугала.
Сиджей проводила много времени, гуляя и разговаривая с Ханной, которая ходила так же медленно, как и моя девочка. Я непременно вышагивал рядом с ними, гордый, что охраняю их обеих.
— Я никогда не теряла надежду, — говорила Ханна. — Я знала, что этот день наступит, Клэрити. То есть, Сиджей, извини.
— Ничего, — ответила Сиджей. — Мне нравится, когда вы зовете меня Клэрити.
— Я чуть не закричала от радости, как подросток, когда позвонил твой парень.
— А, Трент? Нет, он не мой парень.
— Не твой парень?
— Нет. Мы просто друзья.
— Интересно, — сказала Ханна.
— Что? Почему вы так на меня смотрите?
— Ничего. Радуюсь, что ты здесь.
Однажды после обеда пошел дождь. Он стучал по крыше так сильно, что напомнил мне шум машин, который я слышал, лежа в своей специальной коробке на балконе; сейчас шум был точно таким же, только без гудков. Комнату наполнили мокрые земляные запахи. Я лениво развалился в ногах Сиджей, а Ханна сидела и ела печенье, не дав мне ни одного.
— Я чувствую себя виноватой, что не приложила больше усилий, — сказала Ханна.
— Что вы, бабушка. Если Глория направила вам то письмо от адвоката...
— Не только это. Твоя мать часто переезжала после того, как Генри... после авиакатастрофы. А жизнь имеет свойство становиться такой хлопотной, что не замечаешь, как время летит. И все же я должна была попытаться что-то сделать, может, нанять собственного адвоката...
— Вы шутите? Я знаю Глорию, я выросла с ней. Если она сказала, что засудит вас, поверьте, засудила бы.
Моя девочка подошла к Ханне, и они обнялись. Я вздохнул, вдыхая аромат крошек печенья на тарелке. Иногда люди дают собаке вылизыть тарелку, но очень часто об этом забывают.
— У меня для тебя кое-что есть, — сказала Ханна. — Видишь коробочку на полке, вон ту, с розовыми цветочками? Загляни в нее.
Сиджей прошла в другой конец комнаты, я тоже вскочил на ноги, однако она лишь взяла маленькую коробку и вернулась на место. Ничем интересным коробка не пахла.
Сиджей поставила ее к себе на колени.
— Что это?
— Поздравительные открытки. Каждый год я покупала тебе открытку и писала на ней, что произошло со времени твоего предыдущего дня рождения. Свадьбы, рождение детей... Все здесь. Когда я начинала писать, даже представить не могла, что их окажется так много. В какой-то момент мне пришлось сменить коробку на большую. Никто не рассчитывает дожить до девяноста лет, — усмехнулась Ханна.
Сиджей играла с бумажками в коробке, совершенно не обращая внимания на столь очевидную связь между крошками печенья и достойным псом Максом.
— Бабуля, это самый лучший подарок в моей жизни.
За ужином я устроился под столом, а Рэчел, Синди и другие люди сидели вместе с Сиджей, разговаривали и смеялись, и все были очень счастливы. Так что я очень удивился, когда Трент вдруг стал выносить чемоданы из дома и складывать их в машину. Выходит, хотя Сиджей здесь счастлива, мы уезжаем.
Вот такие они, люди: несмотря на то что на Ферме или в собачьем парке очень весело, они решают уехать, берут и уезжают. А задача собаки — ехать вместе с ними, пометив всю территорию своим запахом.
Меня посадили в контейнер и поставили в машину. Сиджей совершенно забыла, что я собака переднего сиденья.
— Бабушка подарила мне ту часть моей жизни, которую я пропустила. Все воспоминания, которые должны быть у меня — все в этой коробочке, — сказала Сиджей Тренту, когда мы отъехали. Она плакала, а я скулил, желая утешить ее.
— Макс, все хорошо, — сказала она мне, и я завилял хвостом, услышав свое имя.
Проехав много, много часов, я почуял знакомые запахи. Наконец, машина остановилась. Я терпеливо ждал, пока меня выпустят из контейнера, но Сиджей и Трент продолжали сидеть.
— Ну что? — спросил Трент.
— Не знаю. Я не уверена, что хочу ее видеть.
— Хорошо.
— Нет, — сказала Сиджей. — В смысле, каждый раз, когда я с ней встречаюсь, я только расстраиваюсь и чувствую себя отвратно. Это ужасно? Она ведь моя мать.
— Что чувствуешь, то чувствуешь.
— Вряд ли я смогу это сделать.
— Тогда ладно, — ответил Трент.
Ну все, настал предел моему терпению. От отчаяния я затявкал.
— Будь хорошим псом, Макс, — сказала Сиджей. Я завилял хвостом, услышав, что я хороший пес.
— Ну? Поедем? — спросил Трент.
— Да. Нет! Нет, я должна зайти, раз уж мы здесь, — сказала Сиджей. — Ты подожди, ладно? Я сбегаю посмотрю, в каком она настроении.
— Конечно. Мы с Максом будем тебя ждать.
Я завилял хвостом. Дверца машины открылась, и я услышал, как Сиджей вышла. Когда дверь захлопнулась, я терпеливо ждал, но она так и не подошла открыть дверцу с моей стороны.
— Макс, все хорошо, — сказал мне Трент.
Я заскулил. Куда ушла моя девочка? Трент наклонился ко мне и просунул пальцы сквозь решетку, я их облизал.
Дверца открылась, Сиджей села. Я завилял хвостом, надеясь, что она выпустит меня и приласкает, чтобы отпраздновать свое возвращение. Увы.
— Ты не поверишь.
— Что случилось?
— Глория переехала. Женщина, которая открыла дверь, живет здесь уже около года, купила дом у какого-то старика.
— Ты шутишь. Я думал, что ее дружок, тот, у которого отец сенатор, выплатил ипотеку, чтобы у нее была крыша над головой, — сказал Трент.
— Похоже, она все равно его продала.
— Что ж... Позвонишь ей? Думаю, номер у нее остался тот же.
— Знаешь что? Я восприму это как знак. Все прямо как в той шутке, когда родители переехали и не сказали детям куда. Что ж, вот так и Глория со мной поступила. Поехали.
Машина снова завелась. Я вздохнул и настроился на долгую дорогу.
— Хочешь проехать мимо своего старого дома? — спросила Сиджей.
— Не обязательно. Эта поездка для тебя. А после того, как умерла мама и мы его продали...
Мы долго ехали в тишине. Мне захотелось спать, но голос Сиджей разбудил меня, оттого что я почувствовал в нем страх.
— Трент?
— Да.
— Ведь это же правда. Вся эта поездка для меня. Все, что ты сделал после того, как я попала в больницу, было только для меня.
— Ну почему же, мне тоже нравилось то, что я делал.
— Ты разыскал моих родственников. Изменил маршрут, чтобы я встретилась с Глорией, хотя мы оба знали, что в последнюю минуту я струшу, как мокрая курица.
Я склонил голову набок. Курица?
— Все наше детство, пока мы росли вместе, ты неизменно мне помогал. Знаешь что? Ты моя каменная стена.
Я развернулся в своем контейнере и улегся.
— Но я люблю тебя не за это, Трент. Я люблю тебя, потому что ты самый лучший мужчина на свете.
После секундной паузы Трент произнес:
— Я тоже люблю тебя, Сиджей.
А потом я почувствовал, как машина замедлила ход и остановилась. Я встал в своем контейнере и встряхнулся.
— Думаю, нам надо минутку постоять, — сказал Трент.
Я терпеливо ждал, пока меня выпустят, однако слышал только какой-то шорох на переднем сиденье да какие-то звуки, будто кто-то что-то ест. Что у них там, курица? Запаха курицы я не почуял, но сама мысль меня взбодрила, и я залаял.
Сиджей рассмеялась:
— Макс! Мы про тебя совсем забыли.
Я завилял хвостом.
Как оказалось, это был не последний раз, когда мы видели Ханну и всю семью. Вскоре после того как мы вернулись домой, меня привели в большую комнату, полную людей. Люди сидели на стульях, выстроенных в ряды, и я подумал, что мы сейчас начнем играть в игру, которой научила меня Энди, когда я был Молли. Трент крепко меня держал, но когда я почуял запах Синди, Рэчел и Ханны, мне удалось вырваться из его захвата. Рэчел засмеялась, подхватила меня и передала Ханне, и я стал лизать ее лицо. Я был ласков и аккуратен с ней, совсем не как Граф, потому что Ханна была хрупкой, и кто-то всегда держал ее под руку.
Я был так счастлив их видеть! Сиджей тоже была счастлива, такой счастливой я не видел ее никогда. В воздухе витало столько радости и любви, исходившей от всех людей, которые сидели на стульях, от Сиджей и Трента, что я просто не смог удержаться и залаял.
Сиджей подняла меня и обняла.
— Шшш, тихо, Макс, — прошептала она, целуя меня в нос.
Мы с Сиджей шли между людей к тому месту, где стоял Трент, я сел и ждал, пока они разговаривали, а потом они поцеловались, и все люди в комнате закричали, а я снова залаял.
Это был замечательный день. Каждый стол был накрыт тканью, так что под каждым из них образовались комнатки, комнатки с ногами людей и угощениями из мяса и рыбы. Из-за того, что везде стояли цветы и растения, это место восхитительно пахло, прямо как настоящий собачий парк. Я играл в догонялки со смеющимися детьми, а когда Трент поднял меня и отнес на улицу сделать дела, то не мог дождаться, чтобы вернуться назад.
Сиджей ходила в огромном куске ткани со складками, так что под ним тоже образовалась маленькая комнатка, но без еды — только ее ноги. Каждый раз, когда я туда заползал, моя девочка хихикала и просовывала руку, чтобы меня вытащить.
— Что, Макс, тебе весело? — спросила она после одного из таких случаев, затем подняла меня и поцеловала в макушку.
— Он все время носится как сумасшедший, — сказал Трент. — Будет спать сегодня как убитый.
— То, что нам и нужно, — ответила Сиджей, и они оба рассмеялись.
— Сегодня идеальный день. Я люблю тебя, Сиджей.
— Я тебя тоже люблю, Трент.
— Ты самая красивая невеста во всей истории свадеб.
— Ты тоже ничего. Поверить не могу, что мы теперь муж и жена.
— И будем ими столько, сколько захотим. Ты моя жена навсегда.
Они поцеловались — в последнее время они делали это очень часто. Я завилял хвостом.
— Я получила сообщение от Глории, — наконец произнесла Сиджей, поставив меня на пол.
— Да? Она обрушила на наши головы и земли проклятия семи демонов?
Сиджей рассмеялась:
— Нет, вообще-то сообщение было очень даже милым. Мол, она сожалеет о том, что ей пришлось бойкотировать свадьбу, но надеется, что я ее пойму.
— А я не понимаю, — произнес Трент.
— Да все нормально. Она сказала мне, что гордится мной, и ты — хороший улов, и пожелала нам наслаждаться праздником, несмотря на то, что ее там нет. И еще добавила, что ее самое большое сожаление в жизни то, что она не спела на моей свадьбе.
— Ну, лично я об этом сожалеть не стану.
К концу дня мой живот был таким полным и я так устал, что когда люди наклонялись поговорить со мной и поцеловать меня, я мог только вилять хвостом. Меня передали Ханне, и я стал лизать ее лицо, слизывая что-то сладкое у нее с губ.
— Прощай, Макс, ты такой сладенький песик, — сказала мне Ханна. — Такой хороший, хороший пес.
Мне нравилось слышать эти слова из уст Ханны.
Зимой Сиджей могла совершать уже более длинные прогулки и стала ходить быстрее. Трент по-прежнему каждый день садился рядом с ней и играл с резиновым мячиком, который издавал шипящие звуки. Но ни разу ему не пришло в голову бросить мячик мне, этого я никак не пойму.
— Давление хорошее, — обычно говорил он. В этом случае слово «хорошее» не имело никакого отношения к собаке. — Ты принимаешь аминокислоты?
— Меня уже тошнит от этой низкобелковой диеты. Хочу гамбургер! — сказала ему Сиджей.
В этом году у нас не было Дня благодарения, хотя однажды все здание пропахло его запахами. Трент и Сиджей оставили меня дома на несколько часов одного, а когда вернулись, их одежда и руки восхитительно пахли Днем благодарения. Я подозрительно их обнюхал. Возможно ли, чтобы у людей был День благодарения, а у их собаки — нет? По-моему, маловероятно.
Зато у нас было Рождество. Трент водрузил в гостиной штуковину, которая пахла моим жестким ковриком с балкона, и развесил на ней кошачьи игрушки. Когда мы стали вскрывать обернутые бумагой коробки, в моей оказалась резиновая игрушка.
После Рождества несколько раз в неделю Сиджей стала оставлять меня днем одного дома, но, когда она возвращалась, никакими собаками от нее не пахло, так что я был уверен — без меня с другими собаками она не гуляла.
— Как сегодня прошли занятия? — часто спрашивал Трент.
По-моему, ей нравилось оставлять меня одного. Абсурдно, да? Я считаю, что от отсутствия собаки рядом люди, наоборот, должны печалиться.
И все же порой Сиджей чувствовала себя очень слабой и уставшей.
— Смотри, как отекло мое лицо! — жаловалась она Тренту.
— Может, нам поговорить с врачом, чтобы он увеличил дозу диуретиков?
— Я и так провожу все время в туалете, — с горечью ответила Сиджей. Я ткнулся ей в руку, но она не испытала от нашего контакта такого же удовольствия, как я. Мне очень хотелось, чтобы каждый раз, когда мы прикасались друг к другу, она была счастлива, как и я, но люди более сложные существа, чем собаки. Мы всегда любим их, а они иногда на нас злятся, как, например, когда я сгрыз печальные туфли.
Однажды моя девочка загрустила: она сидела возле окна в гостиной, а я лежал у нее на коленях, и она плакала. И тут домой пришел Трент.
— Что случилось? — спросил он.
Она снова расплакалась.
— Это из-за моих почек, — объяснила она. — Врачи сказали, что мне слишком опасно иметь детей.
Трент обвил ее руками, и они обнялись. Я совал нос между ними, чтобы они меня погладили. Трент тоже был печален.
— Мы можем усыновить. Макса же мы усыновили, правда? И смотри, как хорошо у нас все складывается.
Я завилял хвостом, услышав свое имя.
— Всего на свете не исправишь, Трент! Я все испортила. И это цена, которую мы должны заплатить. Не нужно меня убеждать, что все хорошо.
Сиджей поднялась, скинув меня на пол, и пошла прочь. А я пошел за ней по пятам, но когда мы дошли до конца коридора, она закрыла дверь прямо перед моим носом. Спустя минуту я развернулся, подошел к Тренту и запрыгнул к нему на колени — хотел, чтобы он меня успокоил.
Люди иногда злятся друг на друга, и туфли здесь ни при чем. Собаке этого не понять, однако любовь между моей девочкой и ее спутником жизни Трентом я понимал хорошо. Они проводили очень много времени, обнимая друг друга на диване, или в постели, и часто сидели так близко, что их головы почти касались.
— Ты любовь всей моей жизни, Сиджей, — часто говорил Трент.
— Я тоже люблю тебя, Трент, — отвечала Сиджей.
В такие моменты я начинал ерзать от счастья.
Хотя я обожал свой свитер, мне больше нравилось то время года, когда воздух становился горячим и влажным. В тот год, впрочем, Сиджей часто сидела на балконе, укутавшись в одеяло, и от того, как она прижимала меня к себе, я сделал вывод, что ей холодно. Я чувствовал, как она угасает, теряет силы.
Женщина по имени миссис Уоррен часто выходила на соседний балкон поиграть со своими растениями.
— Привет, миссис Уоррен, — говорила Сиджей.
— Как ты сегодня, Сиджей, получше? — отвечала миссис Уоррен.
— Немного.
Я видел миссис Уоррен только на балконе, но иногда чуял ее запах и в коридоре. Собаки у нее не было.
— Посмотри на мои запястья, как они распухли, — сказала Сиджей Тренту, когда он как-то пришел домой после обеда.
— Дорогая, ты провела на солнце весь день? — спросил он в ответ.
— Я замерзла.
— Ты не ходила на занятия?
— Что? А какой сегодня день?
— Сиджей, я волнуюсь за тебя. Давай померяем тебе давление.
Трент достал свой особый мячик, и я внимательно следил, как он его сжимает, надеясь, что в этот раз он даст мне с ним поиграть.
— Думаю, пора подумать о более действенном лечении.
— Я не хочу делать гемодиализ, Трент.
— Дорогая, ты — центр моей вселенной. Я умру, если с тобой что-нибудь произойдет. Пожалуйста, Сиджей, давай сходим к врачу. Пожалуйста.
Той ночью Сиджей легла спать рано. Хотя Трент не давал мне команды молиться, запах его дыхания был таким сильным, что я все равно подал сигнал.
— Хороший пес, — сказал мне Трент с отсутствующим видом. Только люди могут хвалить собак, даже не взглянув на них.
Следующим утром, когда Трент ушел, Сиджей упала в кухне. В одну секунду она шла с балкона на кухню наполнить банку водой, а в другую — уже лежала на полу. Я почувствовал удар подушечками лап, и когда подбежал к ней, стал лизать ее лицо, но она не реагировала.
Я скулил и лаял. Она не шевелилась. Ее вдохи и выдохи были поверхностными и пахли болезнью и кислым.
Я обезумел. Я подбежал к входной двери, но с другой стороны никого не было слышно. Я залаял. Затем я выбежал на балкон.
Миссис Уоррен стояла на коленях, играя со своими растениями. Я залаял на нее.
— Здравствуй, Макс, — крикнула она мне.
Я думал только о моей девочке, которая лежала на кухне больная, без сознания. Мне надо сообщить об этом миссис Уоррен. Я двинулся вперед, просунув морду между прутьями и залаял на нее так настойчиво, что она не могла не услышать истерику в моем голосе.
Миссис Уоррен опустилась на колени и посмотрела на меня. А я лаял, и лаял, и лаял.
— Что случилось, Макс?
Услышав мое имя и почувствовав вопрос, я развернулся и побежал назад в квартиру, чтобы миссис Уоррен поняла, что проблема там. Затем я выбежал на балкон и залаял снова.
Миссис Уоррен поднялась.
— Сиджей? — неуверенно позвала она, перегибаясь через перила, пытаясь заглянуть к нам в квартиру. Я продолжал лаять.
— Тихо, Макс, — сказала миссис Уоррен. — Трент? Сиджей?
Я продолжал лаять. Потом миссис Уоррен покачала головой, подошла к своей двери, открыла ее и вошла в квартиру. Когда она закрыла за собой дверь, я был настолько ошарашен, что даже перестал лаять.
Что она делает?
Скуля, я бросился назад к моей девочке. Ее дыхание становилось все слабее.