На крыше

Он бежит вверх по ступенькам, выше, ещё и  ещё... Распахивает тяжёлую, вроде бы даже бронированную дверь, впуская в затхлый полумрак лучик света, который разрезает тишину в коридоре, не позволяя пыльному облаку вновь сомкнуться над темной макушкой. Он вдыхает полной грудью, словно наслаждаясь последним моментом свободы, затем выдыхает, отпуская все свои боли и тяготы... И вот он здесь, на краю крыши, где решает расстаться со всем, что было, совершив прыжок в неизвестность.

В этой школе, его школе, много студентов, а значит никто не заметит пропажу какого-то статиста, всего лишь ученика, до тех пор, пока его тело не найдут изломанными и обветренным куском фарша где-то далеко внизу, прям под окнами кафетерия, возле клумбы с гортензиями, синими—синими, словно небо...

Переступить низкий порожек— все равно, что  преодолеть расстояние длиной в вечность. Словно первопроходец на луне он неслышно продвигается вперёд, к цели своего путешествия, и с каждой новой секундой, что потоком песчинок осыпается в нижнюю часть песочных часов его жизни, он чувствует себя легче.

Под ярким солнцем крыша школы простирается вдаль, словно лента, соединяющая небо с землей. Шаги звучат легко и уверенно, наполняя окружающее пространство живым ритмом. Воздух пропитан запахом свежей листвы и цветущих цветов, создавая атмосферу невероятной яркости и жизнерадостности. На фоне голубого неба крыша кажется местом, где время замедляет свой бег, даруя возможность уйти от повседневных забот и насладиться моментом простоты и спокойствия. В этом уголке мира, под ласковыми лучами солнца, он чувствует себя частью чего-то большего, чего-то прекрасного и невероятного.

Плитка на крыше теплая, обжегающе –горячая, от майских лучей предлетнего солнца, печёт ноги, даже через тонкую прослойку подошвы новеньких конверсов. Греет разбитое сердце...

С парапета вспахивает потревоженная птица и на миг воцаряется тишина, плотная, почти осязаемая. Осаму движется легко и бесшумно, эдакая тень среди ясного дня, на раскаленной крыше.

Отсутствие внимания льстит, как легкое прикосновенье прохладного ветра на обнаженной коже. Но под этой маской льстивого безразличия кроется горькая тоска и непонимание, уводящие в далекие просторы одиночества, где эго теряет свою блескую оболочку, а душа ищет приют в объятиях внимания и понимания.

Решимости не прибавляют даже бешеные потоки воздуха, ласково именуемые ветерком. От него одежда готова улететь, а волосы лезут в рот и глаза, заслоняя поле зрения. Словно во сне, он медленно идёт, покачиваясь в такт одному ему ведомой музыки, к краю...крыши. И когда до несчастного парапета остаётся рукой подать он слышит оклик, слабый, едва доносящийся до него сквозь шум в ушах и биение собственного сердца где-то в районе горла.

Незнакомый голос что-то кричит, и на миг Осаму готов смириться с тем, что будет вынужден вернуться назад в одну из душных комнат, несколькими этажами ниже, и выслушать очередную лекцию: по поводу того, что разгуливание по крыше школьной столовой– не самое лучшее времяпровождение, куда полезнее было бы торчать в библиотеке безвылазно, будучи обставленным и окружённым книгами, но зато в безопасности.

Так вот он и застывает, подняв одну ногу для того, чтобы перебросить ее через несчастное ограждение. Замирает, когда слышит шаги не всего корпуса, как он думал, и не спец бригады спасателей, а лёгкое цоканье подошв их фирменных школьных туфель. Он почти ожидает, что это маленькая, хрупкая девушка, которая проследила за ним, дабы попытаться стать смыслом его жалкого существования, привязав к себе ярлыком с каллиграфически выведенным почерком надписью «парень», однако.... удар, нанесенный за долю секунды и к тому же сокрушительной силы явно выбивается(при этом всём ещё и выбивая весь воздух с лёгких) из списка желанных и приятных поводов остаться здесь подольше, наоборот, хочется тот час же перекинуть наглеца через злосчастный парапет, а затем и самому прыгнуть следом.

К его вящему удивлению человек, уже заклейменный как «мудак», не ограничивается лишь одним ударом под ребра. На смену ему приходит жёсткая пощечина, способная отрезвить кого угодно, от которой звон в ушах лишь усиливается, а из глаз, против воли, брызгают слезы. От неожиданного оборота он теряет равновесие, и, словно забыв обо всем, в усиленной попытке сделать шаг, он падает безвозвратно, сталкиваясь с пылающей поверхностью. Последним, что успевает впитать его взгляд перед падением, – лицо, изумительное лицо незнакомки с ярко рыжими волосами...

***

Казалось, не пришло и минуты, прежде чем он снова смог разлепить тяжёлые веки, они словно налились свинцом и никак не желали открываться. Будь он андроидом– обязательно но бы понадобился пузырек масла, а то и запасная деталька, но сейчас вопреки всем своим желаниям Осаму все ещё находится в этом грязном теле. Полежав так ещё немного он перекатывается на бок, чтобы принять более достойную позу, и осознает сразу несколько вещей: первая– то, что он до сих пор находится на злосчастной крыше, а под ним не воет сирена, и никто не лезет по аварийной лестнице, чтобы снять его отсюда, словно какого-то провинившегося котенка; второе– этот факт немного смущает, но не позволяет пренебречь собой, та ещё материальная точка, и если материалом под его головой оказывает сумка, причем очень мягкая и удобная вариация подушки, то точкой, дыркой точкой над «i», даже нет, над всеми буквами алфавита сразу является нечто прекрасное, а от того не менее настораживающее, создание с рыжими волосами, что плавными волнами спадают по его  плечам. Вышеупомянутая галлюцинация никак не хочет развееватся, растворяться в этом, казалось бы, чересчур плотном воздухе. Но вот она поднимает голову, и на мгновение удостаивает его своим бесценным вниманием из-за чего он готов воспарить, прям здесь, на крыше...

Человек, помедлив, возвращается к своей работе (или учебе, кто его там разберёт). Осаму кое-как поднявшись, и все ещё пошатываясь после недавнего, направляется в сторону сидевшего, по пути умудрившись перецепится через собственные ноги, по меньшей мере, два раза.

Добравшись наконец в пункт своего назначения он кое-как приваливается к стене бокового выхода на крышу, неловко осматриваясь по сторонам. Похоже на то, что ему снова становятся понятны сразу несколько вещей:
1) Человек, чью обманчивую внешность он принял за женскую является очень даже симпатичным парнем, и да это немножечко даже жаль, ведь теперь он сможет противостоять чарам прекрасного суицидника, а следовательно он не захочет совершить двойное самоубийство, как об этом не проси...
2) Он Художник, нет ну вы можете себе такое представить? Художник! Это просто отнимает дар речи, и да, скорее всего он сейчас сидит там и калякает что-то подозрительно напоминающую его собственную, Осаму рожу.

Несмотря на то, что парень сидел на приличном расстоянии это не помогло ему скрыться от изучающего взгляда ореховых глаз. Казалось невероятным, что в таком хрупком на вид теле могла уместиться подобная сила, ушибленный бок все ещё болел!

На крыше школы, под лучами солнца, художник сидит в тени бетонной стены, которая так любезно предоставляла подпорку для Осаму,  словно часть этого места, причудливо сливаясь с окружающей природой. Его рыжие волосы и бледное лицо таяли в прохладной полутени, а синие глаза мерцали таинственным светом, словно глубокие озера в тени древних лесов. В руках у него был блокнот, как теперь заметил шатен, там были вовсе не портреты, наоборот, тот был старательно заполнен странными рисунками и непонятными символами, словно художник погружался в мир собственных фантазий и грез. С каждым мазком его карандаша казалось, что он оживляет окружающий мир, придавая ему новые формы и смыслы, словно таинственный маг, владеющий силой создания и разрушения... Разрушения его хрупких стереотипов, тех, где он гулял по набережной рука об руку с красивой, миловидной, слегка надменной девушкой, при этом хохоча с нисколько не смешных историй, выдавливая из себя, словно сок из соковыжималки, комплименты и ванильные улыбки... Все это разрушил один человек, человек, с которым он едва знаком, но ощущается он как родной, куда роднее, словно бы всегда был под кожей, под тонкой коркой льда всех предыдущих отношений.

***

— Приветик, ты художник?— звучит до дикости неловко, но что уж тут поделаешь– красноречием он никогда не страдал.

— Ммх, а ты, как я посмотрю, очередной самовлюблённый идиот— ауч, а это было больно, больно царапнуло по его самооценке, оставив лёгкую царапину, жжение от которой расползалось уксусом по воспалённой коже. Ещё никто, Никто и никогда не позволял себе разговаривать с ними в подобной манере.

— Больно,— он потирает якобы ушибленное ребро, укоризненно смотря в абсолютно невозмутимо–наглые глаза, поражаясь как на такой маленькой поверхности могло уместиться столько оттенков синевы. На мгновение хочется поддаться соблазну– ткнуть в них так, на всякий случай, вдруг к его пальцу прилипнет масляная краска, а вместо живого и искрящегося блика останется смазанная полоска.— Но, думаю, от поцелуя в щёчку мне значительно полегчает— к его огромнейшому разочарованию улыбка на его губах не находит ответа, и постепенно меркнет, сменяясь нервный оскалом.

— Со мной такой не прокатит!— рыжий парень закатывает глаза и создаётся впечатление, что подобные фразы он слышит каждый день, причем по несколько раз.— Что стоишь? Раз не побоялся подойти, так садись— и помолчав добавил— не бойся, не укушу— при этом в его взгляде на мгновение промелькнули искорки озорства.

Опуститься на горячую крышу, рядом с существом, которое, казалось, сошло прямо с небес на землю, хотя Осаму никак не может себе представить подобный сценарий. Скорее всего, его низвергли с небес за то, что умер слишком красивым, настолько, что затмил всех Венер, Афродит и Аполлонов. Его так и подмывало спросить, когда он умер, и не окажет ли ему, Осаму, честь повторить свой подвиг. При этом он заверит божество, что данное деяние пойдёт на пользу минимум одному человеку, что тот позволит успокоиться этой жалкой душонке спокойно.

— Что ты тут делаешь?— как будто и без того не ясно— рисуешь ты очень красиво! Мне нравится, но и ты сам мне тоже очень нра...— вовремя спохватившись Осаму поднимает напряжённый взгляд к лицу напротив, он чуть было не проговорился, а казалось это так легко, как будто комплимент. А ведь раньше они лились из него безудержным потоком, правда, был обращён этот поток на миловидных и красивых молодых девушек, чьи наряды, зачастую, не оставляли места для воображения, вовсе.

В голубых глазах плещется презрение, а губы сомкнуты в тонкую линию. Рыжеволосый художник дёргает головой, словно прогоняя назойливую муху, назойливого ухажёра, если быть уж совсем точным...

— Сам то чего в учебное время тут делаешь? Небось прогуливаешь? — в его голосе ни капли понимания или снисхождения, наоборот, там затаилась раздражительность и усталость, тяжестью отражаясь в двух маленьких озёрах. Усталость от постоянного внимания в свою сторону, постоянной критики и осуждения. И его можно было понять, как вообще можно иметь настолько выразительную внешность? Сколько же лет ушло на отращивание волос подобной длинны?! Как долго художник создавал скульптуру, что настолько бы походила на древнегреческого бога и ангела одновременно?!

Слишком много вопросов, и ни одного ответа.

Шатен аккуратно косится через плечо на неразборчивые каракули, которые складываются в что-то плюс-минус напоминающее рисунок.

— Птица— на мгновение Осаму забывает о своей мнимой обиде, выражение его лица с «обиженки» сменяется на удивление со скоростью геометрической прогрессии— Ты потому тут сидишь? Рисуешь...с натуры?— при этих словах в глазах загорается демонический огонь, отсвечивая на внутренней стороне радужки, превращая бездонные глаза в подобие ореховых.

— Я Чуя, если надо... Хотя, похуй, забей— похоже ему просто некомфортно находится с кем-то вот настолько близко. Отталкивающе.

— Чу-уя, мило— шатен тянет гласную букву в середине слова, позволяя той медом осесть во рту, это поистине прекрасное ощущение. Спустя довольно продолжительную паузу он выдаёт:— Буду звать тебя Чиби, меня зовут Осаму, если тебе интересно, можешь обращаться ко мне таким образом.

— А если я вообще не хочу к тебе обращаться— ответ должен звучать резко, но выходит что-то скомканное.

Незаметно для синевы чужих радужек Осаму тянет руку вверх, слегка ослабляя давление галстука на шее, которое почему-то распространяется и в грудной клетке. Однако, человеку, привыкшему по жизни быть оптимистом, не хочется сдавать свои позиции так быстро. Желая в какой-то мере насладиться процессом подольше.

Он незаметно скользит взглядом с изящной руки с тонкими и гибкими пальцами выше, пока не натыкается на длинные пушистые и, наверняка, мягкие ресницы. Сердце стучит чуть быстрее, когда он осознает, какая красота скрыта в этом мгновении. Каждая деталь лица Чуи словно создана для вдохновения и восхищения, как будто он сам и есть произведение искусства...

— Что ты думаешь о портретах?— Нарушить тишину оказывается не так тяжело, как оно казалось.— Эммм, ну я скорее имею ввиду, пробывал ли ты, хотя... по твоему виду явно можно сделать абсолютно противоположный вывод.

— Это ещё какой же?— Идеально очерченная бровь взлетает к рыжей чёлке, лицо искажает гримаса недопонимания. А сам Чуя в этот самый момент походит на маленького ребенка, причем того, в чью выдуманную историю все отказываются верить. Наотрез...

— Нууууу, они обычно такие старые, и унылые— Осаму задумчиво заламывает один палец. — Когда-то моя бабушка заказывала подобную услугу на одной из улочек Парижа, за счёт раскрутки то заведение пользовалось немалой популярность среди туристов; она говорила, что в жизни ещё не проводила время с меньшей пользой– представляешь, ей пришлось сидеть неподвижно около двух часов, при этом пялится пришлось на ножку какого-то старинного кресла. Вот смеху то было.

На одно мгновение он погружается в омут воспоминаний, закручивающихся вокруг него, создавая причудливые завихрения памяти. Этого времени достаточно, по крайне мере, для Чуи уж точно. Неловко кашлянув он выдавливает из себя:

— Раньше у меня было весьма скудное количество практики, поэтому не ожидай чего-то слишком...слишком нормального. И вообще, я не уверен, что смогу передать красоту на бумаге так же точно, как она есть в реальности. Могу попробовать на тебе, если хочешь?!

Для Осаму последние слова тонут в звуках бьющегося где-то в горле сердца, что разбухает, перекрывая доступ воздуха. Может аллергия?.. Ага, на близость.

— Пожалуйста, это для меня значит много.— Тон наполнен торжественностью и чем-то ещё, что даже сам понять не в состоянии; надо признать звучит это неплохо...—Я хочу иметь что-то особенное, что будет напоминать мне о нашей с вами встрече,— и подумав добавляет— а к портрету прилагается локон волос прекрасного исполнителя🍓отсылка на «исполнителя пм» кто понял, тот молодец 🍓? Дабы ни один человек не усомнился в твоём авторстве; мало ли, вдруг через несколько лет эта самая картина окажется в стенах Лувра, или ещё какой-нибудь небезызвестной галереи,— а про себя произносит «навеки в моём сердце».

— Ладно, попробую. Но не обещаю, что получится идеально. И если там спустя долгие два часа не будет прекрасного принца на белом коне, а заодно с розой в зубах, вы уж извините.

— Ты уж постарайся, а то ведь с такими темпами и без работы недолго остаться— он подмигивает и устраивается по удобнее на маленьком бордюре, который идёт вдоль всей крыши, опоясуя ее, маленьким серым дополнением.

— Какой портрет ты хочешь? Если есть какие-то пожелания– лучше сказать сразу, ну, сам знаешь.

Осаму моргнул, подбирая слова, как фишки в покере, готовясь выложить свою карту. Секундная заминка, а затем он выдает:

— «Нарисуй меня как одну из твоих француженок...»🍓это цитата из фильма Титаник, где Роуз просит Джека нарисовать ее [голой ]🍓— повисает неловкая пауза. Затем он слышит ответ парня с голубыми глазами.

— А они чем-то отличаются? Девушки из Европы?!

Это крах, полный провал, полнейший... Все кончено, крысам пора спасаться с тонущего корабля. Пора, но они не спешат покидать насиженное местечко, удобно устроившись каждый в своем уголке, тихо и мирно тонут, захлёбываясь в солёной воде, которая на пробу оказывается с привкусом ржавчины.

Осаму разрывается между желанием придушить Чую и умереть от стыда. Нет, ну правда, его ещё никто и никогда не ставил в столь затруднительное положение так деликатно. Это ещё и мягко сказано!

Чуя мочит. Затем молча открывает новый лист на своем планшете, и начинает что-то калякать. Если бы можно было также перевернуть лист сегодняшнего дня и начать новый. Если бы...

Художник, внутренне сомневаясь, меняет карандаш на изящную кисть– все, ваш поезд ушел, эскиз окончен, одна ошибка и все придётся начинать сначала. Это как в компьютерной игре – когда ваш персонаж умирает и высвечивается два варианта «начать сначала» или же «спастись за рекламу» вы выберете второй, но что если вся ваша жизнь и так реклама, сплошной глянцевый фальш, смотрящий на вас и пытающийся сказать, что вот кто-то успешен, богат, счастлив... а ты – нет...

Чуя и начинает работу, постепенно погружаясь в процесс, страясь, чтобы сделать портрет особенным, несмотря на свои сомнения.

Проходит достаточно много времени, прежде чем он объявляет об окончании работы. Разворачивает лист «лицевой» стороной к заказчику и затихает, вопросительно глядя на человека напротив.

— Эммм, ну, что есть– то есть. Это мой первый портрет, и вообще...— Складывается впечатление, будто он маленький ученик-шкодник, сотворивший какой-то грязный поступок и теперь желающий в этом сознаться, здавшись с повинной.

Портрет– это его портрет, и от одного осознания, что у него останется что-нибудь на память об этой встречи у Осаму начинают маршировать мурашки где-то на затылке, крайне неприятное, но в то же время потрясающее чувство. Глаза его заблестели восторгом, улыбка не желала слезать с лица, а сердце забилось сильнее от волнения. На его губах застыло слово «восхитительно», а в глазах отражалось восхищение и благодарность, словно он увидел чудо.

Хотя самое что ни на есть чудо сидело перед ним в этот самый момент и с наслаждением наблюдало за реакцией, впитывая благодарные взгляды словно губка. Наконец он нарушает гармонию тишины, которая сложилась за несколько долгих секунд.

— Итак, что скажешь о портрете?

— У меня просто нет слов,— он замолкает, а затем заметив выражение чужого лица разражается громким смехом— Ух ты, вот это реакция, ты что поверил? Я действительно сейчас в таком восторге, что просто слов не хватает, чтобы описать это! Ты просто волшебник!

— Спасибо, это очень много значит! Рад, что портрет оправдал твои ожидания.— Ответ вроде бы скромный, но выдает беднягу с головой, не помогает скрыть смущение даже яркая прическа, как назло именно в этот момент отказывающаяся закрывать непослушный румянец.

За подобными занятием время летит слишком быстро, слишком неуловимо, незаметно. Не успел Осаму оглянуться, а казалось только пришёл, как настало время прощаться. Жалко, ведь они так хорошо провели этот, пусть и небольшой, кусочек времени. Ему не хочется уходить, желание остаться слишком велико: оно затягивает, как трясина, поглощая все прочие мысли.

Чуя замолкает, прерывая поток ярких объяснений относительно правильной последовательности нанесения цветов на заранее подготовленный холст. Тухнет, словно замечая порыв ветра в глубине темных глаз.

— Я вроде как знаю, зачем ты пришел— он начинает издалека, дабы постепенно прийти к целе, при этом не потревожив то нечто, что открытой раной пульсирует под кожей, на коже, в коже. Это все равно, что тыкать острой палкой в глаз спящему дракону, наугад: проснется или же он давно сдох и теперь разлагается..? Как принято, в подобных ситуациях вопрос остаётся без ответа.

— Хм, нетрудно догадаться. А я то думал, сколько же времени должно пройти, чтобы вы, мой генеальный Ватсон, наконец додумались— в его тоне лёгкая издёвка, а взгляд пропитан тем напускным весельем, что обычно демонстрируют кинозвезды перед камерой, чтоб после закрыть глаза и расслабиться вне досягаемости посторонних взглядов, просвечивающих тело, подобно рентгеновским лучам.

— Зачем? Разве хоть одни отношения стоят того, чтобы вот так...— это не вопрос, и Осаму чертовски благодарен ему за это. Четкая и ясная констатация фактов.

Он хотел умереть, умереть тихо, сдохнуть как крыса в вентиляции. Вот только после эта самая крыса завоняется и владельцы будут вынуждены нанимать клининг услуги, чтобы отчистить свой дом от мусора. Ведь именно мусором Осаму и является.

— Но она была первой, единственной, кто попытался меня понять— говорить об этом ещё сложнее, но с каждым словом Осаму кажется, будто из его тела один за другим вынимают ядовитые шипы и дышать становится чуточку легче.— Если честно, никогда не думал, что разбитое сердце это действительно так больно. И да, возможно, всего лишь возможно, что я собирался совершить необдуманный, импульсивный поступок— с минуту повисает тишина, а затем он произносит— всем ведь и так всё равно... И нет, я не жалуюсь, просто все это слишком тяжело. И действительно изнуряет.

— Но ведь конец отношений– это не повод покончить с жизнью таким банальным способом. Разве я не прав?– в голубых глазах напротив нет осуждения или раздражения, которые были раньше, там плещется бездонное море, море в котором Осаму тонет, захлёбываясь в собственном отчаянии. Остаётся только смириться и пойти на дно, несмотря на то, что он и не капитан вовсе...

— О давай, поведай же мне о «1000  и 1» способе как покончить с собой, не привлекая к своей персоне ненужного внимания, может у вас ещё и пособие есть с собой? Не отказался бы почитать на досуге— каждая буква в этой, казалось бы, которой фразы пропитана ядом, каждый звук – сарказмом. Но как бы отталкивающе он себя не вел– рыжему все ни по чём. Вот и сейчас он сидит с этим безмятежным выражением лица и улыбается чему-то своему. Личному.

А как это всем известно «личное– не публичное». И в этот самый миг единственным зрителем в театре остаётся Осаму, все кончено, просьба эвакуироваться из горящего здания прозвучала десять минут назад, а сам зал объят пламенем, а он все стоит и смотрит на давно опустившийся занавес.

— Позволь мне тебя утешить...— он склоняет голову на бок в якобы приглашающем жесте, легонько похлопывает себя по ногам— ложись, это останется только между нами. Маленький слабак.— Не смотря на провоцирующую интонацию, голос звучит искренне и это приятно!

Он принимает приложение почти мгновенно, а может виной этого есть сложившаяся ситуация. Сейчас ему необходим кто-нибудь, кто сможет стать его спасательным кругом в этом неспокойном море.

Чужие ноги обтянуты тонкой тканью обычных штанов, тех самых, которые покупаются при поступлении. Несмотря на это ноги Чуи являются очень даже неплохим аналогом подушки. Безопасности, если уж быть честным. Они такие теплые, это заметно даже сквозь прослойку ткани, которая в данной ситуации весьма умело отыгрывает роль барьера. За счёт того, что Чуя маленький его ноги тоже, почти женского размера, такие аккуратные и удобные. Интересно, как будут на них смотреться чулки на подвязках... Эта мысль мелькает где-то на периферии сознания, от чего Осаму невольно морщится. Пора заканчивать думать в подобном ключе!

А пока у него есть уникальный шанс полежать на коленях, о которых наверняка мечтает каждый четвертый в этой школе. Легко расположив затылок там, где между двумя брючнами создаётся маленькая горка, он закрывает глаза, непроизвольно вытягиваясь по струнке. Дышит спокойно, расслабленно, хоть измеряйте. Между бровей проскакивает мимолётное напряжение, когда чужая, хотя нет уже своя, рука ложится поверх его непослушных волос, легко перебирая спутавшиеся пряди. Это приятно.

Когда нежное прикосновение касается его лица, он замирает, словно в сновидении, пока не осознает, что это не что иное, как шепот волос. Всего лишь на секунду из головы пропадают все мысли, остаётся только одно слово– «Небо»

Его взгляд как небо в самый чистый день – поразительно синий, словно отражение бескрайней глубины. В этих глазах, кажется, можно утонуть, забыв о мире вокруг, потому что в них скрыты тайны историй, неизведанные глубины и бесконечное волшебство. И сейчас, смотря снизу вверх, Осаму видит это как никогда ясно. Тяжёлые рыжие волны обрамляют лицо, обволакивая его в светящийся ореол. На его губах витает призрак улыбки. Его улыбка она как...как рябь на воде в тихом озере, таинственно играет на губах, отражая свет и радость внутреннего мира. Именно внутреннего, ведь в этом – жестоком и опасном не место подобному человеку...

С подобными мыслями Осаму засыпает, убаюканный мерными поглаживаниями и лаской, которым каждое из них пропитано. Как оказывается в реалии очень даже неплохо спать на коленях. «Надо бы почаще так...»– это последняя мысль сумевшая посетить разомлевший мозг до его полного отключения.

***

Просыпается он тут же, на крыше, только вот  не от тепла чужого тела, а скорее от его нехватки. Солнце медленно ползет за горизонт, погружая крышу в легкие сумерки, сменяя день ночью.

Под его головой лежит что-то на редкость удобное, не считая коленей Чуи. Заинтригованный он разворачивается лицом вниз, от чего перед глазами начинают появляться маленькие–маленькие звёздочки. Как в последствии оказывается – Осаму лежит на чужом плаще, при этом всем плащ– явно не дешёвый. Следующим неприятным открытием становится то, что Чуя ушел без него, оставив лишь маленький ключ(жаль что не от квартиры) от двери на крышу и свой плащ, который как тайно надеялся Осаму может послужить поводом к последующей встречи. Это радовало, но в тоже время ему не хотелось прощаться с этим днём, с этой чересчур яркой иллюзией...

Но рано или поздно все имеет свойства заканчиваться, вот и сейчас он нарочно сидит, оттягивая этот момент, ему не хочется прощаться. Хочется остаться на ночёвку, побыть вместе ещё немного, а затем, когда будильник оповестит о том, что до школы остался ровно час, вспомнить наконец и, пообещав встретиться вечером, разойтись.

Но сейчас все иначе– он тихо бредёт по опустевшей крыше, так, будто за этими дверями закончится что-то одно и начнется другое. Ветер перебирает молодую листву, окутывая все пространство лёгкими шепотом. Треплет одежду, Осаму встряхивает плащ, накидывает на плечи, впитывая чужой запах. Он ненароком засовывает руки в карман, так просто привычка, и замирает. Там,в левом кармане, под его пальцами он нащупывает маленький кусочек бумаги, сложенный вчетверо. Незамедлительно достав его он крутит так и эдак, в надежде на какой нибудь скрытый смысл, или записку, но это всего лишь портрет... Его портрет, портрет, который Чуя нарисовал дела него!

— И всё таки, тебе не хватает практики— с этими словами он поворачивается и идёт в сторону двери. Больше не оборачиваясь, просто идёт вперёд.