Побудь хорошей девочкой.
«Но повесть о Ромео и Джульетте Останется печальнейшей на свете...»
***
Ветер раскачивает большую синицу на ветках рябины так сильно, что она едва держится своими хлипкими лапками. По утренним, ещё тёмным улицам, ходят полусонные люди, явно не понимающие зачем они вообще вышли на улицу. Зря та дама с идеальной укладкой не взяла зонт. Через час, другой от этой идеальности ничего не останется. От всего этого в конечном итоге ничего не останется. Всё забудется. А есть ли тогда смысл спешить куда-то, где тебя всё равно рано или поздно забудут? Что тогда вообще имеет смысл?
Всё стало окончательно непонятным.
— Ань, я с кем разговариваю? — из размышлений Садовскую вырывает настойчивый голос мамы, которая уже несколько минут пытается расшевилить Аню, щёлкая пальцами перед её носом.
Она как обычно ушла из реального мира в свой, наполненный разными мыслями.
Это вошло в привычку у Садовской ещё с детства. Уйти в мир, где она всегда может забыться лучше, чем слушать постоянные ссоры родителей на кухне. Теперь это как рефлекс.
— А что ты сказала?
— Ты помнишь, что мы вечером идём в театр? — голос мамы стал жёстче, словно это не вопрос, а приказ.
— Я помню. Ты уже спрашивала об этом вчера.
— Уже спрашивала? — мама будто задумалась о чём-то на секунду, но тут же вернулась к разговору. — Короче, ты знаешь что делать, — конечно знает. Это значит, что сразу после пар ей не удастся нормально отдохнуть, ведь когда-то давно Садовская пообещала маме сходить на «Ромео и Джульетту» Шекспира - мамину любимую пьесу. — А я ухожу.
Поцеловала в лоб и улетела. Ничего нового. Ане даже становится скучно.
Садовская допивает уже остывший чай и идёт одеваться. Ведь сегодня четверг и новое дополнительное занятие.
***
Почему последней парой обязательно нужно было поставить экономику? Почему именно Мария Аркадьевна? Почему она?
Нет, ну серьёзно, покажите того человека, который взял её на работу. Её нельзя подпускать к нормальным людям, по ней давно психушка плачет. С её вечными перепадами настроения хер угадаешь. Она то словно ангел, посланный на Землю для спасения всех несчастных, то будто симбиоз всех самых отвратительных монстров. Ебаные качели.
После пар этой грымзы сил оставалось только на повеситься. Но Ане нельзя. У неё дополнительные и театр, чтоб его.
Садовская подходит к аудитории 213 - физика. За дверью слышатся какие-то голоса. Вадим Александрович там явно не один. Очень мило с кем-то общается. Если бы он общался также со студентами, физику точно никто не прогуливал. Постойте, это кажется женский голос. Интересно.
Любопытство заиграло в жилах Садовской, и вот она уже прижата ухом к двери и внимательно вслушивается в разговор. Тонкий женский голос звонко отскакивает от стен кабинета, слышен смех... и шаги. Стоп. Шаги?! Реакции Садовской можно только позавидовать, конечно.
И взору Вадима Александровича вновь предстаёт Аня распластавшаяся на полу, рукой нащупывающая вокруг себя очки, слетевшие во время неудачной встречи с дверью.
Прекрасно, просто прекрасно. Очень вовремя, спасибо.
— Господи, девушка, с Вами всё хорошо?! — вокруг Садовской судорожно носится какая-то рыжая девушка, пытаясь помочь ей встать. — Это Ваше? — она протягивает Ане очки. В глазах всё расплывается. То ли это потому что Садовскую со всей дури ёбнули дверью по голове, то ли это просто её родные минус три.
Кажется Полина не зря советовала носить линзы.
Садовская с трудом поднимает своё тело с холодного кафельного пола и озирается в поисках сумки.
— Садовская, мы долго будем вот так встречаться? — в проёме стоял учитель, явно наслаждаясь представлением. — Не это ищешь? — Соколовский вопросительно посмотрел на Аню, поднимая кожаную сумку с пола.
Неудачный рывок за сумкой был остановлен рукой преподавателя и насмешкой в глазах.
— Заходи в аудиторию.
***
— Я не подслушивала, а проходила мимо, — звучит совсем не убедительно, жалкое зрелище.
Та девушка, после того как помогла Ане подняться, упорхнула в направлении лестницы, напоследок чмокнув Вадима Александровича в щёку. Кто она? Наверное это его девушка. Но ей же лет пятнадцать, боже.
Кажется дверь слишком сильно прошлась по лицу Садовской. Придётся замазывать синяк несколькими слоями тоналки, а тупые мысли шампанским из буфета театра.
— Голова ещё болит? — Вадим Александрович даже где-то откопал лёд, чтобы приложить к синяку.
— Немного кружится, но это пройдёт, как только я посплю.
Конечно пройдёт. Правда поспит она ещё очень не скоро. Поход в театр, которого мама ждала так долго, отменить нельзя. Какими же удобными (хоть и дорогущими) тогда казались билеты: через два часа после колледжа. И собраться успеет, и накраситься, и спешить никуда не надо. Ну просто сказка.
Только вот, очень скоро она перестала казаться таковой. Садовская больше не хочет видеть Джульетту на балконе, не хочет слушать баллады Ромео, не хочет ходить в красивом струящемся платье, купленном заранее, не хочет строить из себя пай-девочку перед друзьями мамы, ничего она уже давно не хочет. Только вот, кого это волнует?
— Мы можем отменить занятие сегодня, если ты плохо себя чувствуешь, а то ещё откинешься тут у меня в аудитории. Тем более у меня самого есть неотложные дела. Как тебе предложение? — очень по-учительски, очень дружелюбно.
— Это определённо именно то, что я хотела услышать, Вадим Александрович, — не слишком ли много сарказма на один квадратный метр?
— Ну вот и отлично. Иди домой. И сумку не забудь, а то, не дай бог, вернёшься, — он уже не смотрел на Садовскую. Видимо документы, лежавшие на столе, интересовали его куда больше.
...
Я знаю, что так говорить нельзя, но если бы мне позволили, его бы уже давно жрали собаки.
***
— Прощай. Спокойный сон к тебе приди
И сладкий мир разлей в твоей груди!
А я пойду к отцу Лоренцо в келью
За помощью в сердечном нашем деле, - Ромео уходит со двора Джульетты и за ним опускается занавес. Начинается антракт.
По правилам этикета во время антракта можно либо оставаться на своих местах, либо пойти проветриться в фойе. Садовские выбрали второе.
— Возьми в буфете что-нибудь съестное, пока я отойду, — мама торопливо протянула Ане свою банковскую карту и растворилась в толпе.
Несмотря на то, что в театре Садовская далеко не первый раз, она всё ещё боится оставаться одна, среди этих надменных взглядов и наигранных улыбок. Настоящий театр это реальная жизнь. Все мы по сути актёры одного театра. Театра абсурда.
— Два тирамису и яблочный сок, пожалуйста, — отстоять огроменную очередь ради пирожного, размером со спичечный коробок. Представление того не стоит. И где мама так долго пропадает?
— Предпочитаете сладкое, Анна? — низкий мужской голос, выделяющийся среди какофонии звуков в фойе, кажется очень знакомым.
Да быть этого не может.
Аня отрывает взгляд от буфетчицы и застывает в изумлении.
— Садовская, я не экспонат в музее, чтобы так на меня пялиться, — невозмутимый вид Вадима Александровича приводил в замешательство.
— Виски со льдом и апельсиновый сок, — обращаясь к буфетчице, произносит мужчина, всё ещё несмотря на Садовскую.
— Будем просто молчать? — наконец повернувшись к Ане произнёс Соколовский.
Садовская очнись!
— Вадим Александрович?! — кажется это было слишком громко. Люди начали оборачиваться. - Вы что тут делаете? — уже чуть тише спросила Аня.
— Ну наверное, как и все остальные, я пришёл посмотреть пьесу? Садовская, ты бы тренировала логику, у тебя с ней явно проблемы.
Садовская даже опешила от такой наглости.
Видит Бог, я хотела по-хорошему. Хотите войны? Вы её получите.
— Вопросом на вопрос, Вадим Александрович. Не особо культурно. Но я большего от Вас и не ожидала, если честно.
Кажется мы наблюдаем зарождение величайшей вражды между двумя людьми, начавшейся с одной судьбоносной встречи.
— Так Вы тоже Шекспира любите? — Садовская просто мастер перевести тему.
Преподаю уроки наигранных эмоций.
Дорого.
— Не особо вообще-то, — учитель кажется пропустил мимо ушей все остроты Садовской. Даже странно.
— А, ясно, — хмыкнула Аня, отправляя в рот очередной кусочек тирамису. — Ходите по театрам, чтобы построить из себя культурно просвещенного? Очень умно. Таких как Вы здесь больше половины. Но людей не обманешь, Вадим Александрович.
Взгляд мужчины вдруг потяжелел, от этого напора хотелось спрятаться и кричать: «я в домике». В детстве ведь помогало?
— Садовская, я бы порекомендовал тебе лучше подбирать слова, когда общаешься с человеком, который может тебе всю жизнь испортить одним звоночком. Я видел ты с мамой пришла, какова же будет её реакция, когда она узнает, что запах дыма от сигарет на твоей одежде вовсе не оттого, что ты стояла рядом с курящим человеком. Давай не будем её расстраивать, — наклонясь к её уху произнёс Вадим Александрович. — Побудь хорошей девочкой.
Он подмигнул ей и, как ни в чем не бывало, стал спокойно попивать виски.
Нервно хохотнув, Садовская собралась было что-то ответить, но её прервала непонятно откуда выскочившая девушка. Она подбежала со спины Вадима Александровича и накрыла его шею руками обнимая. Рыжая голова опустилась на плечо мужчины. Знакомое лицо.
— Ты купил мне сок? — невинно улыбаясь, вопросила девушка.
— Был только апельсиновый, остальные разобрали.
Аня впервые видела улыбающегося Вадима Александровича. Обычно он был очень серьёзен и сосредоточен. Будто постоянно думал о чем-то.
Подняв голову с плеча Вадима Александровича, девушка почти совсем по-детски надула губу.
— Но я не люблю апельсиновый. Кто вообще пьёт апельсиновый сок? Сумасшедшие...
Ну вообще-то я пью, и он мне кажется очень даже вкусным. Что за дискриминация по вкусу в соках?
— Мы можем поменяться. У меня яблочный, — щедрая душа Садовская. Ну это проще, чем слушать гудню этой рыжей.
Выражение лица девушки резко сменилось, когда она взглянула на Садовскую.
— А! Это же ты! Это ты валялась там, возле кабинета. Ты ничего себе не ушибла? — какая оптимистичность.
— Хаха, ага, я, — совсем скоро кроме нервного смеха, от Ани ничего и не останется. — Со мной всё нормально...(Н̶̶е̶̶т̶) ... Ну так ты сок брать будешь?
— Да-да, спасибо, — эта милая улыбка начинает понемногу раздражать.
Садовская ненавидит буквально всё милое. Оптимистичность вообще не её история. Вся эта супер продуктивность и жизнерадостность не для неё.
— Кстати, Вадим, ты нас познакомить не хочешь? — Вадим Александрович кажется совсем не следил за разговором девушек, поэтому не сразу ответил.
— А, да, конечно. Это моя студентка Анна, — Соколовский на секунду задержал взгляд на платье Садовской, но быстро отвёл глаза. — Анна, это моя младшая сестра Саша, любительница Шекспира.
...Сестра. Господи, Садовская какая же ты тупая.
— Надо же! Я тоже люблю Шекспира, — настроение как-то резко поднялось и эта рыжая стала бесить чуть меньше. Садовская даже почти искренне улыбнулась.
— «Ромео и Джульетта» — хорошая пьеса, но мне всё-таки больше нравится «Зимняя сказка» , люблю трагикомедию, — Саша улыбнулась Садовской и отпила немного сока из стакана.
— А ты тут одна, кстати? — продолжила Соколовская младшая.
— Я бы не выдержала здесь в одиночку и десяти минут, — усмехаясь произносит Садовская. — Поэтому пришла с мамой, ещё одной любительницей Шекспира кстати.
Да тут же можно собирать целый клуб анонимных любителей Шекспира. Здравствуйте, меня зовут Анна и я люблю Шекспира.
Немая сцена начала было затягиваться, когда Саша решила её прервать:
— У тебя прекрасное платье, кстати сказать, — комплименты из вежливости, чтобы разбавить неловкую тишину — это лучшее.
Хороший ход в скучной беседе.
— Вадим, ну что ты молчишь? Скажи же, оно красивое.
НЕНЕНЕ
Не нужны мне комплименты из неловкости, тем более от него.
Вадим Александрович долго смотрел на платье, затем посмотрел в глаза Садовской и полным серьёзности голосом произнёс:
— Платье правда красивое...
Но оно ничто, по сравнению с твоими глазами, Анна.
Пауза. Сок чуть не выпал из рук. Время вокруг будто остановилось и всё, что видела Садовская это его лицо. Серые глаза блестящие в полутьме фойе, притягивающие своим холодом, аккуратный изгиб бровей, дрожащие губы, бледная кожа.
Нужно отвести взгляд. Я пялюсь слишком долго. ̶И̶̶л̶̶и̶ ̶э̶̶т̶̶о̶ ̶о̶̶н̶̶?̶
—...я...эм...спасибо, Вадим Александрович, — единственное, что смогла промямлить Аня, находясь в таком состоянии.
Их встречи становятся всё более неловкими.
...
— Знаете, мне было...приятно познакомиться и поболтать с вами, но я наверное пойду, — слова даются очень сложно, мысли путаются. С Садовской такое впервые, она ещё не знает как с этим бороться. — Мне ещё маму нужно найти до конца антракта. Может увидимся позже. До свидания.
— Пока! — помахав рукой уже уходящему силуэту Садовской, крикнула Саша.
...
— Вадим, она классная. Прямо такая, как ты описывал.
— Я знаю.
***
— Какого хрена, Полина? Что значит «ты не придёшь»? Я же уже жду тебя в парке. Я нахера мороженое покупала?
Гнев и обида завладели Садовской, хотелось кричать. Прямо там, в парке. И ей было всё равно, что вокруг люди, всё равно что они подумают. Полина отменяет уже третью встречу, а Аня не понимает что с ней происходит. Они стали отдаляться друг от друга. Садовской больно осознавать это.
В таких ситуациях обычно говорят, что «это жизнь», «люди приходят и уходят», но терять Полину было куда больнее, чем ту подружку из пятого класса, когда та переехала в другой город. С Полиной дела обстоят куда серьёзнее.
Но, как хорошая подруга, Садовская пыталась войти в положение Романовой. Ей сейчас тяжело. Чужой город, чужие люди. Нужно подождать.
И она ждёт.
— Ладно, не переживай, — виноватый голос Романовой из трубки чуть подуспокоил Аню и гнев стал понемногу отступать, заменяясь смирением. — Но в следующий раз мороженое покупать будешь ты. На тебя же не напасёшься, — обе засмеялись и настроение начало приходить в норму. Но остатки светлой грусти по былым временам никуда не уходили, и вероятнее всего, никогда не уйдут.
***
Несмотря на то, что на дворе была ещё ранняя осень, темнеть всё же стало раньше. Садовская опомниться не успела, как в парке уже зажглись фонари и людей стало раза в два меньше. Все разошлись по тёплым квартирам, вместо того, чтобы прозябать время в холодном парке. Оно и к лучшему, думалось Ане. Она никогда не любила большие скопления людей: всегда чувствовала себя неуютно. Сердце билось чаще, потели ладошки и общее состояние было неспокойным, постоянно казалось, что все смотрят именно на тебя, обсуждают и осуждают. Кажется это называется панической атакой. И кажется у Садовской это хроническое.
Но такое случалось только если Аня оставалась наедине с толпой. В присутствие Полины или иной компании всё куда-то уходило, пряталось. Именно поэтому Садовская никогда не гуляет одна. Она просто не может, не хочет, не нуждается. А если учесть тот факт, что с Романовой они видятся теперь не так часто, то путём несложных вычислений можно понять, что на улице Аня бывает редко. Но она уже давно привыкла, ей просто пришлось.
Но так как сейчас на улице людей было мало (и в основном это были влюбленные парочки, которым на Садовскую было наплевать), она решила всё же прогуляться. В конце концов, не пропадать же мороженому.
Сегодня, прям как по заказу, деревья шумели не очень громко и дождя не наблюдалось. И если некую ссору с Полиной не брать в счёт, то день можно было бы считать удачным. В любом случае он был поприятнее четверга. Садовская всё ещё помнит то чувство страха охватившее её, когда Вадим Александрович наклонился к её уху и припомнил про её должок. В любом другом случае она бы просто послала «обидчика» на все фаллические символы, но тут другое. Риск слишком велик, она не может так подставляться. Не тогда, никогда вообще. Но также...она помнит его глаза и тихий серьёзный голос.
«...Ничто, по сравнению с твоими глазами...»
Что это вообще значит? И значит ли вообще что-либо? Это же обычная вежливость? Воспитание? Хотя, не очень-то оно было заметно, когда он угрожал мне.
А почему, собственно, её это волнует? Почему все её мысли заняли эти холодные серые глаза? Прекрасно? Почему прекрасно? Она разве не должна его бояться? Он ведь и правда может испортить ей жизнь, если захочет того. Вопросов больше, чем ответов.
Лучше Ане держаться от него подальше. Меньше буду светиться, меньше будет проблем.
Из собственных мыслей Садовскую вырывает яркий свет приближающихся фар и свист горящей резины. Мороженое выпало из застывших рук.
На секунду весь мир остановился.
Послышался глухой удар.