Осколки

Рух снова бродил с Мраком по мирам бесхвостых. Очередная, какая уже по счёту, вылазка. Менять себя, поддерживать форму, следить за мельчайшими деталями, чтобы не пропадала одежда, а мимика даже с непривычными органами соответствовала настроению. Тонкий контроль себя и упражнения на выносливость.

Может быть, Заку даются упражнения интереснее, может нет. Он тоже ходит по мирам с Глэном, но по другим. Дракон показывает прекрасные места, вдохновляющие события, праздники. Мрак показывает серый быт страшных мест и те контрастные вещи, что там водятся. «Несправедливо» – слово просится сорваться с языка, но такая уж у них роль была при открытии врат. Зак хотел вырваться из дома, и его воля добавила сил к стремлению Руха увидеть новые миры и поглядеть чудеса. Порцию чудес Рух получил после помощи по сбору Афтара, пока Зак догонял его в обучении. Теперь предстояло перенести врата в город, а для этого друзьям нужно было понимать как себя, так и Афтара, чтобы осознать суть врат. Заку показывали больше приятных вещей, Рухгерта же погружали в тонкости мира бесхвостых и их культуры, и он выстраивал свою картину, лучше понимал Афтара, и почему он стал таким, какой есть. Заку это было будто бы не нужно – он не заморачивался деталями, и даже в прошлый визит к Афтару неплохо с ним пообщался, нашел если не общий язык, то чем заняться, и Афтар победил свой страх перед фелином.

– Не зевай. Смотри, – раздался хриплый голос Мрака над ухом. Они ехали в битком набитом грохочущем трамвае в мире бесхвостых, и Мрак показал работу карманников, предварительно взяв с грифона обещание, что тот не будет им мешать и не будет привлекать к ним внимания – уж очень сложно будет его лечить и вытаскивать из неприятностей вне тестовой среды. До врат ещё нужно добраться.

Рух, если честно, за день уже насмотрелся и на попрошаек, и на грабителей, и теперь на карманников. Попрошайки оказывались здоровыми людьми, грабители не всегда были сильнее жертв и иногда брали испугом. Мрак даже показал страшный трюк – превратился в косолапую бабушку в шерстяных колготках, шерстяной юбке, замызганной куртке и с платочком на голове, и передвигался, опираясь на клюку, держа в руке авоську. Руха же сделал временно невидимым, чтобы не мешал демонстрации, и попытался в автобусе отнять у молодого человека компьютер. И не получил за это по своей наглой морде ни от народа вокруг, ни от молодого человека, явно шокированного происходящим. Прибывшие стражи порядка отняли у Мрака образец техники и вернули знатно разозлённому бесхвостому со словами «Не стыдно? Она же старуха нищая, не было у неё в жизни таких вещей, а вы на неё кричите и отбираете», и отпустили парня, проверив документы. А «бабулю» спросили, где она живёт и надо ли проводить до дома.

– Внучок у меня есть, милки, спасибо, я ему позвоню, если что, как в том году потерялась как в банк поехала, так заставляет эту штуку с собой носить, – Мрак достал из авоськи стеклянную банку, завернутую в тряпочку, а в ней, под крышкой, завернутый в пакетик маленький кирпич с кнопочками, – вы бы пригляделись к ироду прыщавому, у него там порнография одна на экране была, прям при людях смотрел.

– Вы, мать, в другой раз лучше позвоните дежурному, чем самой порядок наводить.

– Да я бы знала, как этой штукой пользоваться. Только две кнопки и умею нажимать, чтобы внучку своему позвонить. Научил, грешную, вот, записала даже на бумажке, приклеила, видишь?

– Документы-то есть у вас?

– А зачем? Я ж на рынок за яйцами поехала, ещё украдуть, как же мне пенсию без документов получать? Никто же не даст, так и с голоду помереть. Дома документы-то, а мне на рынок надо, пока доеду, пока обратно, уже таблетки принимать пора.

Двое в униформе обменялись взглядами, и у обоих на лицах читалось, что им не хочется возиться. Инцидент исчерпан.

– Вот что, мать, ступай с миром. Если что – ты стражников зови. Самой не надо лезть. А внуку твоему привет передавай, пусть в другой раз сам едет в магазин.

– Да где ж ему ехать, он же разве места знает, он же разве выберет то что нужно? Я ж его пустила как-то, говорю хлеба купи, так знаешь, что принёс?..

– Ладно, пусть тогда с тобой едет. И научишь его, и сама целее будешь. Ну, бывай. Знаешь, на какой автобус тебе надо?

– Двадцать первый! До вокзала, который, через рынок.

– Ну хорошо. Не теряйся.

И они ушли.

А Мрак рассказал, что даже если бы он напал на кого-то, ему бы ничего не было, старой и больной женщине. Ну вызвали бы «внука» его, Крот бы объяснил, что не внучок он никакой, а за соседкой больной приглядывает, и что она уже не различает родных, и где живёт не всегда помнит, адреса все левые называет, и фамилию свою только девическую и помнит пока что. Проверили бы вяло, да отпустили восвояси снова.

У Руха после этого пропал аппетит. Казалось, научился сдерживаться и не кидаться по первому жалобному «помогите», что на самом деле «дай денег» (к счастью большинство попрошаек говорят настолько на автомате, что сами уже не различают смысла, и переводчик молчит), как новая порция мерзости со стариками. И вот они теперь ехали на трамвае, смотрели на карманников, а карманники на этот раз были просто детьми.

– Гадость. Почему их не ловят и не наказывают?

– Они ещё маленькие, чтобы быть наказанными, так тут считается, Рух.

– Что? Смысл наказания в том, что нарушивший закон платит за это. Не важно, сколько нарушившему лет и в каком он состоянии. Нет ни малолетних преступников, которых нельзя наказывать, ни сумасшедших, которые чудесным образом освобождаются от ответственности и получают право делать всё, что вздумается, ни стариков «уже слишком старых для всего этого». Если хочешь быть человеком и жить с людьми – принимаешь ответственность. Не хочешь быть человеком – оказываешься в зоопарке или исчезаешь из Общего мира иным способом.

– Да, только это не Общий, – тихо прошептал Мрак. Здесь не считают, что опасное для других тело нужно ограждать от общества. Если в теле есть личность убийцы и личность простого человека, то врачи лечат тело, а потом отпускают. Не долечили – что ж, долечат после того как снова убьёт кого-нибудь. Если тело принадлежит ребёнку – он не считается ответственным за свои поступки, равно как и сумасшедшие.

– Мрак, но я осознавал себя всю свою жизнь. Я с самых малых лет знал, что делаю запрещённые вещи и прятался от наказания, но потом всё равно получал от родителей, и со временем делать гадости стало бессмысленным. Кроме ожидания наказания во мне появилось сочувствие к другим. И заметь, я шалил по-мелочи, понимал, что не должен делать совсем страшные вещи – не должен убивать, не должен калечить других, не должен воровать. Подраться – да, на драки детей и подростков у нас смотрят как на драки собак: пока это один на один и нет серьезных ран – всем плевать, почувствуй каково жить в мире бесправных животных. Но стоит напасть вдвоём на одного – и всё. Стоит напасть на сдавшего на права человека – и тебе крышка. Ты получаешь как взрослый человек. Укради или отними что-то силой – ты получаешь как взрослый человек. Испорть чью-то собственность – и ты получаешь за это как взрослый человек. Ты можешь работать и учиться, к тебе относятся как ко взрослому, даже если тебе мало лет, и ты ещё не сдал на права человека. Тебя не считают бесправным зверем. Оставляют часть на прочувствовать, да, но и плюсы и минусы – оттого что к тебе относятся как к телу, отвечающему за свою жизнь и свое поведение. Что бы ты там себе ни придумывал и сколько личностей не насчитал.

– Жаль, что тут всё иначе, да?

– Нет слов.

Они вышли из трамвая и пошли тихой улочкой, где было меньше людей и можно было говорить на ходу.

– И это только низы, так сказать, – продолжал Мрак, – люди, у которых почти ничего нет, пытаются что-то сделать и ищут лазейки в законе. В то же время, если у тебя достаточно способностей, влияния и средств...

– Только не надо мне новых экскурсий. Хватит.

– Не буду. Взяточничество так просто не покажешь, рейдерские захваты не случаются каждый день на улице, и крупные дела, о которых я говорю, остаются на виду только благодаря своей странной, кажущейся нелогичности. А все, кто имел к ним отношение – либо случайно умирают, либо получают неожиданный доход. Я не покажу тебе такое.

– Спасибо. Но я не очень понимаю, о чем ты говоришь. Что за дела? Что-то вроде того, за что члена городского совета можно лишить гражданства, должности, а то и прав человека с помещением в зоопарк?

– Попробую перефразировать. Худшее, что может стать с законом – превращение в прайс-лист. Представь себе крупного дельца, что зашёл в тупик, не может развивать свою фирму честным путём и прикидывает варианты: «Украсть огромную сумму и заплатить лишь треть украденного, или, если не договорюсь, на год отстранят от дел. Жестоко убить одного конкурента и получить за это пятнадцать лет тюрьмы, или убрать его и его замов и получить двенадцать? Рискованно. Нужна цепочка исполнителей, что устранят друг друга и следы ко мне не приведут, но надёжных не знаю... Или развязать войну и сесть всего на десять, если не буду победителем? Нужна подготовка... так, организация банды – штраф от ста до пятиста, плюс участникам за наёмничество по сто пятьдесят, если поймают и докажут. Потребуется два годовых бюджета моей фирмы, но без конкурентов я отобью эти деньги к концу года и умножу прибыль втрое...». Представил?

Руха передёрнуло.

– Вижу, что представил. Такое бывает, когда люди не осознают наказание, или наоборот слишком хорошо знают, что получат выгоды больше, чем потеряют.

Грифон повернул свою голову бесхвостого юнца и встретился взглядом с мрачным мужчиной.

– Наказание не устрашает, если ничего не стоит. Но прежде всего нужно даже не огромная разница между наказанием и выгодой, чтобы сделать преступления не выгодными. Нужно отношение к ним как к недопустимому. У нас в Общем это отношение есть у большинства.

– Как жаль, что это не везде, правда? – спокойно спросил Мрак, наклонив голову.

Рух поморщился было от издёвки, но понял, что Мрак не смеётся.

– Если ты так любишь Общий, почему не живёшь в нём спокойно и не наслаждаешься жизнью, Мрак?

– А кто будет напоминать другим, чем они рискуют стать, Рух? Кто покажет членам городского совета, правителям городов, что может быть, если они не будут честны? Я ваша совесть. Я помогаю стражам оберегать Общий не только от внешних угроз, но и от внутренних соблазнов.

– Надеюсь, ты не заражаешь граждан Общего собой?

– Нет, что ты. Я плохой правитель, всё бы развалилось, если бы я позволил себе такую оплошность. Я лишь поддерживаю связь с мирками, за экскурсии и путешественников больше отвечает Глэн и другие. Кстати о путешествиях, одной ночной электрички не хватит, погнали на рейсовый автобус, покажу тебе жизнь глубинки, если успеем – выберемся ночным поездом. Небольшой городок, за пару часов обойдём. Увидишь архитектуру, нерест гопоты, и почему так популярны наркотики. Если не успеем – там достаточно заброшек, в которых можно переночевать. Пошли, автовокзал через пару кварталов к югу.

***

– Почему эти люди такие грязные? Не переставая плюют, харкают, лузгают семечки, курят и сорят пеплом и бычками? Ссут по углам и шумно себя ведут?

– Так в них выражается стремление менять мир. Кто-то созидает, кто-то разрушает, а кто-то просто оставляет за собой след для всех возможных органов чувств.

***

Серое утро на деревянном вокзале. Влажный холодный воздух, старые пустые печи в заброшенном зале ожидания, загаженные голубями сиденья, тишина. Две нахохлившиеся фигуры, одна пишет, другая – читает. Под крышей воркуют и хлопают крыльями голуби, некоторые спускаются вниз, вдруг люди будут есть и поделятся. Но время идёт и кроме шелеста листов ничего не происходит.

Рух закрыл отчет Мрака и протянул ему бумаги.

– Выглядит так, словно ты самоутверждаешься за счет представителей иного порядка.

– Вовсе нет. Все культуры и идеологии, или, как их называют здесь, «общественные фантазии», похожи по своей сути и действиям, чтобы там ни было в словах, а их последователи зачастую слишком агрессивны и однобоки, чтобы допускать инакомыслие. Сегодня ко мне лезут одни, так как их оскорбляют мои рога, завтра – другие, так как, по их мнению, говорить с первыми это табу, а потом приходят третьи, так как считают свою идеологию единственно верной и не дадут соседям сделать из меня последователя и лишить себя моих ресурсов.

К нам в сеть между мирами с осуждением, оружием, а затем и с миссионерством лезли все. Сперва фашисты, за то, что у нас несколько народов живут вместе, смешиваясь, сохраняя частицы своих культур и равнозначность для общества. Даже называли своих зоофилами за общение с «говорящими животными». Потом проблемы создавали коммунисты, потому что, несмотря на интернационал, мирное сожительство и любовь к труду, у нас люди не равны друг другу. Лезли анархисты пояснить нам за контроль над численностью населения, градостроительством и образованием. Лезли разные организации, «освобождать», «просвещать» и «спасать», просто потому что могут смущать умы и через это пытаться получить власть, лезли всякие некоммерческие общества для удовольствия, даже без прямой выгоды для себя, разные обиженные умом и тем, что где-то во вселенной мир живет не по их законам. Они не понимали, что происходит, но желали всё исправить в меру своего непонимания.

Их забавно сталкивать друг с другом. Ни клинки, ни пули, ни яды и бомбы не убивают людей так же хорошо, как это делают другие люди.

И пока одни видели лишь плохое, и лезли с оружием, и сталкивались друг с другом далеко от мира, в запутанных ответвлениях сети пещер, иные последователи всех этих течений восторженно заходили внутрь без всяких хлопот, как гости.

Фашисты радовались зоопаркам и чисткам от недостойных, хотя зачастую попадали в них сами, не сдав экзамен на взрослость. Коммунисты приятно удивлялись заботе о здоровье, любви к труду, контролируемой экономике, но не могли это вынести в мире, полном индивидуальности, свободы выбора и секса. Анархисты влюблялись в свободу перемещений по миру, единому языку, возможности осесть, где захочешь, если будешь там полезен и хватит ресурсов, но из-за неприятия правил многие уходили из городов, не чурались разбоя и встречали грифонью почту. А представители разных конфессий находили здесь уважение к общечеловеческим ценностям, семье, любви, дружбе, здоровью, взаимоуважению и взаимопомощи. Мало кто из них мог понять и признать, что не нужен со своим культурным багажом, ещё меньшее число смогли остановиться и не оскорблять усилия местных жителей быть такими хорошими. Текущий уклад жизни в Общем – тяжкий труд над собой, и не все были рады услышать, что мир вокруг просто «благодать божия», а не старания людей и осознанное поведение. Впрочем, многие смогли тут жить, когда оставили попытки переучить остальных и сами приняли здешние правила, разглядели причинно-следственные связи и нашли изъяны в своих догматах.

Сталкивать приходящих «воинов справедливости и порядка» с их же вооруженными единомышленниками ещё забавнее. Они все начинают смешиваться и дробиться на группировки, выяснять, кто больший отступник, а кто реформатор, если названный отступником оказывается сильнее. И раздробившись, они уже не могут ничего организованного нам сделать, только гадят по мелочи.

А потом мне надоел этот цирк с однообразным желанием каждой группы людей самоутвердиться за наш счёт. Все действия ложились в статистику и рассчитывались согласно закону вероятности. Я хотел понять, разобраться, почему они так поступают, и занялся другой работой. Собираю знания, ставлю эксперименты, проверяю гипотезы.

Рух покосился на Мрака как на идиота:

– А биологов, философов, психологов, социологов и других исследователей из родных миров читать не пробовал?

– Почему же? Читал. До некоторых вещей они докапываются сами, другие, «неприличные» и «аморальные», не видят в упор и не хотят признавать, не то что исследовать. Одному видному исследователю-биологу пришлось подождать лет двадцать, подготовить публику скандалом поменьше, указав, что человек – это тоже животное и может быть выведен как новая порода коров или собак. Только потом он смог высказать патриархальному шовинистскому обществу теорию, что женщины, на их взгляд бесправные предметы интерьера, могли раньше иметь какой-то выбор и на что-то влиять, тем более – выбирать себе партнёра.

Другому исследователю, нашедшему подтверждения теории первого, запретили издаваться. Не потому, что он сделал открытие и подтвердил происхождение бесхвостых от обезьян, нет. Просто он вписал его в свою концепцию мира, веры в то, что человек потом перейдёт в лучистую форму существования. А религии, которую он проповедовал до этого, не нужны были конкуренты.

Третий исследователь описывал психологию проституток, но то ли не мог пересилить себя и написать названия плотских утех, которыми иллюстрировал свои выводы о «ненормальности» поведения, так как считал их шокирующими и неподобающими, то ли законы тогда запрещали называть вещи своими именами. Ну или автор боялся, что общество, которое будет читать о психологии проституток, прекрасно зная, чем они занимаются, оскорбится до глубины души от одного лишь упоминания отсоса, и за это оскорбление у автора будут проблемы с законом и дальнейшей карьерой.

Так что зачастую у самих исследователей в голове не меньший бардак, чем в их мирах – им приходится подстраивать свои творения под «приличия» современного им мира. Взгляд со стороны лишним не бывает, если хочешь объективности, приходится исследовать труды многих авторов и ставить опыты самому.

Я уж молчу, сколько среди таких авторов простых сумасшедших, которым в общем-то, важнее просто писать, не заботясь о достоверности. Рассматривать труды этих ребят без особой методики – это не просто тратить зря время, но еще и ломать высокоточный, настроенный инструмент – своё мышление. Я читал такие книги-ловушки, когда соревновался в стойкости с Глэном и доказывал, что смогу стать стражем. Чего стоит труд одного ценителя психоактивных веществ, по совместительству главного специалиста своего времени по промывке мозгов. Его работа, написанная словно под действием кислоты, выглядела очень убедительной, но правды в ней было немного.

Рух встал размять мышцы и пнул ботинком сталагмит голубиного помёта.

– Мне это тоже предстоит? Почему было не взять в ученики панголина?

– Ты можешь не заниматься всей этой ерундой, если душа не лежит. Будет достаточно для такого юного человека провожать путешественников между мирами, сохраняя нужную форму, да, может, выполнять мелкие поручения. Ты же не числишься в институте антропологии паразитизма, чтобы заниматься изысканиями.

– После того, что я видел в этих мирах, я бы хотел понимать, кого провожаю, и защищать свой мир от нежеланных гостей.

Мрак потянулся и тоже встал. Под крышей раздалось испуганное хлопанье крыльев.

– Как будто бы мы будем направлять к тебе кого попало. Стань гражданином и следуй правилам жизни в Общем, и учи им своих детей. Это лучшая защита твоего мира от влияния извне.

– А если кто-то придёт с оружием? Или с разрушительной для моего края идеологией, что даст людям временную эйфорию и оставит после себя руины и несчастных животных? Или один народ начнёт вытеснять другой, пока не захватит весь мир?

– Значит, ваш уклад жизни слаб и неэффективен, вы слишком нежны, нерешительны и вежливы, чтобы дать отпор на доступном другим языке, – Мрак взглянул грифону в глаза, – не бойся, это не так. Твои сограждане знают о балансе и умеют его соблюдать, а стражи не позволят другим мирам захватить Общий. Даже если кто-то прорвётся, мы просто закроем врата, и любая армия, оставшись без снабжения, едва ли сможет долго сопротивляться. Местные болезни, опять же. Но ещё раньше придём мы, с полной силой сети пещер, и наведём порядок.

– Тогда зачем учиться на стража, Мрак, если всё и так хорошо? Чтобы сидеть у маленькой дырки в стене и продавать билетики? Такое я с радостью отдам, как только научусь, но знаешь, мне видится больше возможностей и остальные тоже видят большое будущее в том, чтобы я стал волшебником. Да и кем мне ещё становиться? Что великого в том, чтобы выгребать говно на ферме, даже если потом ты можешь летать над городом на планере? Я сам это делаю, и люблю жизнь в Подгорном, но хочу большего.

Мрак устало ухмыльнулся:

– Радость простой жизни, когда ты не отвечаешь за судьбы мира и имеешь время на мечты и спокойный сон? Разве этого мало?

– К этому можно прийти, когда сделаешь многое другое, и захочешь отдохнуть от суеты. Но пока полон сил – хочется большего. Как мне теперь жить с появившимся осознанием, что вокруг всё плохо и люди готовы принести свои беды тебе в дом? С осознанием, что выбрал стоять в стороне, когда мог бы...

– Никто не будет учить тебя воевать, мы не этим заняты, хотя и можем дать такой сдачи, что не останется обиженных. Хочешь войны – иди в родной мир, запишись в солдаты и подавляй восстания сепаратистов, что ради своей гордости хотят урвать кусочек власти и поставить крест на покорении космоса и развитии технологий для очищения вашего родного булыжника. Или иди к итам, в их мире с радостью принимают волшебных существ, как в юрты, так и в войска.

Хочешь стать стражем – будь добр получить гражданство, родительские права и прочие доказательства своей разумности, от которых твоё миропонимание скакнёт до небывалых высот. Многие вещи тогда будут выглядеть совсем иначе и утратят былую важность, может быть, тебе покажутся странными мои слова, но попробуй осознать. Ты сейчас не понимаешь, чего хочешь, и из-за этого стремишься стать одним из нас, чтобы стать хоть кем-то, сделать «третий выбор» из двух вариантов, но всё что ты этим сейчас добьёшься – так это попытки уйти от проблем завалив себя новыми.

Подумай, стоит ли делать подобное со своей жизнью. Ведь иногда, когда что-то пойдёт не так, нужно схватить нарушителя и выкинуть его вовне, откуда пришёл. Иногда – уничтожив его воплощение здесь. С виду это похоже на убийство, а по содержанию немногим лучше – многие потом так и не могут отрастить душу для второй попытки вторжения и живут пустыми, потухшими, выцветшими.

Некоторых приходится не отпускать, чтобы узнать о масштабах вторжения и ответить на готовящийся удар. Не то что бы вытаскивать информацию было приятным делом. Не то чтобы устранять угрозы всему, что ты любишь, вначале было морально легко.

Скажи, ты готов потерять свой облик, дом, текущие радости жизни и мечты, словом, всё, что делает тебя живым, делает тебя – тобой? Чем больше и дольше ты тренируешься в волшебстве, тем ближе тот день, когда твое тело станет из органа наслаждения жизнью простым исполнителем приказов разума, напичканным самоконтролем и самопроверками. Может быть, когда твое тело умрет от старости или во время очередной вылазки или защиты сети пещер, если ты будешь достаточно хорош в волшебстве, то твоя оформленная душа останется в сети пещер, подпитываемая её энергией. Ведь ты уже сейчас умеешь строить себе тела, присоединяться к разумам других, и быть может, сумеешь захватить себе чьё-то тело.

Это будешь не ты, нет, твоя память и чувства умрут с телом. Если не успеешь к тому времени деградировать и будешь в форме, то останутся стремления и умения, что сделают из нового тела нового тебя со своей уникальной памятью и новыми увлечениями. А если найдёшь способ стать драконом, то будешь жить долго и смотреть, как твой мир меняется, меняется порядок в обществе, меняется язык, соотношение народов, нравы, и даже меняются черты гор, пока ветер и вода не сотрут их в песок, и всё, что ты любил в юности – исчезнет. Хватит ли в тебе сил влюбляться в новое и радоваться изменениям? Хочешь ли ты такой жизни, понимая, что это не та жизнь, на которую рассчитаны твои грифоньи силы? – серые глаза драконида смотрели в большие янтарные глаза грифона. Под крышей ворковали и хлопали крыльями голуби, на дощатый истертый пол сыпались куски сухого помёта.

Рух молчал.

Было в учебниках по истории описание времён, когда одни народы нарушали мир, а другие все вместе их останавливали. С тех пор в Общем нет мононациональных городов, нет свободного градостроительства, а некоторые народы целиком превратились в миф, в черновик Афтара, в сказки.

Ещё в детстве грифон содрогался при мысли о темном прошлом, и боялся, что может провалиться во времени и стать участником тех страшных событий, которые нынче предотвращают городские советы и грифонья почта.

И вот тебе новость – став стражем, ты рискуешь залезть в эти проблемы по уши. А найдя способ стать драконом – обрести долгую жизнь, достаточно долгую, чтобы любимый мир сам стал древними, всеми забытыми временами, сметёнными катастрофами, переселенцами или же просто прогрессом и течением времени.

Жутко осознать, что ты прямым ходом идёшь к тому, чего боишься, и не знаешь, зачем идёшь, и что делать, как быть.