На острие страсти

Их квартира в центре Москвы постепенно наполнялась не только дорогими подарками, но и тем особым теплом, который возникает, когда двое становятся одним целым. Вечерами, после всех дел, Ада и Витя любили оставаться вдвоем в гостиной, приглушив свет и включив какую-нибудь пластинку на фон.

Как-то раз, ложась на диван Ада принесла толстую записную книжку в кожаном переплете.

— Ну что, давай планировать свадьбу, — сказала она, водя карандашом по чистому листу. — Гости. Только свои. Родня и пара друзей.

Витя, сидевший в кресле ,смотрел на нее и чистил мандарин.

— Родня — это батя твой, бабушка, дедушка, тетя Люба и ее семья. Мои старики. Мои братья со своими женами, ну и космос с кем-нибудь. Охрана, само собой. Человек тридцать пять наберется может больше.

— Тридцать пять? — Ада хмыкнула. — Папа один приведет человек десять своих слонов, которые будут сидеть с каменными лицами и пить коньяк.

— Пусть сидят, — усмехнулся Витя. — Для антуража. Главное, чтоб все пучком было.

— А ты кого в друзья жениха определил? Космоса?

— Его, — кивнул Витя. — Он мой брат. Я думал между ним и Филом и решил что пусть будет он.

— А у меня... — Ада на секунду замялась. — У меня, кроме Оли, подруг-то и нет. С ней я хоть немного общалась, она прикольная.

— Белый поручится за нее, так что все в ажуре, — Витя поймал ее взгляд. — Не переживай, кошка, все будет по высшему разряду.

Витя доел последнюю дольку мандарина, размял в пальцах липкую кожуру и поднялся с кресла. В его руке ждала ее половина оранжевой дольки, но, подойдя сзади, он вдруг передумал. Вместо того чтобы протянуть угощение, его ладонь легонько, с негромким шлепком опустилась на упругую мышцу ее бедра, прикрытую шелковой тканью халата. Ада вздрогнула от неожиданности и фыркнула, не оборачиваясь.

Затем она отложила блокнот, с кошачьей грацией встала на диван, теперь глядя на него сверху вниз с хитрой усмешкой. И, не дав ему опомниться, прыгнула. Витя поймал ее на лету, одна его рука инстинктивно обхватили ее за бедра, он протянул ей половинку мандарина, она взяла и начала есть. Он закружил ее, они смеялись, как два больших ребенка.

Вскоре Витя, всё ещё смеясь, повалился на диван, усаживая её к себе на колени. Одной рукой он нежно обнял её за талию, а другой приподнял её подбородок, чтобы поцеловать, но Ада, вспомнив что-то, потянулась к блокноту и начала записывать. Развалившись на нём, читала все что написала на бумаге.

— Вить... А медовый месяц будет?

— Конечно, кошка. Всё будет атас. Куда скажешь, хоть на Мальдивы, хоть в Турцию. Отель, всё такое, по высшему разряду.

— Не, — Ада приподнялась, переворачиваясь к нему лицом, — Я в Париж хочу. Как в кино. С Эйфелевой башней, круассанами...

Витя усмехнулся, закуривая сигарету.

— Париж так Париж. Без проблем. С тобой, кошка моя, хоть на Луну, хоть в эту Европу. Соберём чемоданы и в путь.

— Обещаешь? — она прищурилась, подозрительно глядя на него. — А то вдруг у твоих «братков» опять какие дела найдутся, срочные и важные?

— Нет ничего важнее тебя, — он выдохнул дым в сторону и щипнул её за бок. — Я сказал — будет тебе Париж. Со всеми этими... голубями. Всё, вопрос закрыт. Любой твой чих — закон.

— Ну, смотри... — Ада села на него, обнимая за шею, и легонько укусила его за мочку уха. — Не выполнишь — спать будешь тут на диване.

— Какая суровая, — Витя засмеялся и перекатил её под себя. — Всё будет, Ада, — Он притянул ее к себе и поцеловал.

Поцелуй был медленным, сладким, полным обещаний. Он отвечал ей с той самой жадностью, которая всегда заставляла ее таять. Через мгновение блокнот с грохотом упал на пол, но никому не было до этого дела. Его пальцы потянули за пояс ее халата, а ее руки уже стягивали с него штаны. В гостиной, в свете напольной лампы, начался их собственный, никому не видимый танец.

Свадебный салон на Кутузовском показался Аде безвкусным и пафосным. Она стояла на подмостке перед зеркалом в очередном платье с кринолином и блестками, морща нос.

— Нет, — категорично заявила она, глядя на отражение. — Это не мое. Похоже на новогоднюю елку.

Бабушка Светлана Анатольевна, сидевшая рядом с тетей Любой, согласно кивнула.

— Ты права, внучка. На тебе должно быть что-то особенное. Не для всех, а только для тебя и для Вити.

Оля Белова, скромно сидевшая в стороне, добавила:

— Мне кажется, тебе идет более строгий крой. С акцентом.

— Акцент будет, — Ада сошла с подмостка, скинув платье, как ненужную ветошь. — Я знаю, куда идти.

Этим местом оказалась мастерская в одном из арбатских переулков, где шила для всех жен авторитетов. Клара Львовна — портниха от Бога. Когда Ада встала на низкую скамеечку в ее ателье, атмосфера изменилась. Здесь пахло не духами, а тканями, нитками и серьезным отношением к делу.

— Хочу пышное платье, но не кукольное, — объясняла Ада. — Корсет, чтобы силуэт был. И вышивка. Золотыми нитями.

Клара Львовна, женщина в годах с острым взглядом, молча кивала, снимая мерки.

— Фату такую же? Длинную, с узором?

— Да, — ответила Ада. — Чтобы все поняли, какая у Пчелкина жена.

Бабушка, глядя на нее, утирала скупую слезу. Тетя Люба перешептывалась с Олей, обсуждая, какого оттенка должен быть белый. В этот момент Ада чувствовала себя не избалованной дочкой Кошкина, а просто невестой, выбирающей свое главное в жизни платье.

Вите было не по себе, когда его черный мерседес въезжал в знакомые до боли трущобные дворы, где он провел детство. Ржавые качели, обшарпанные пятиэтажки, вечно пьяные мужики у подъезда. Ада сидела рядом, спокойная и прекрасная в своем элегантном платье и пальто, и этот контраст резал ему глаза.

— Вот оно. Мое детство и юность, — буркнул он, паркуясь.

— Не стыдись этого. Рано или поздно я должна была это увидеть, — тихо ответила она, кладя руку ему на колено.

Родители встретили их на крохотной кухне, заставленной баночками с соленьями. Павел Викторович, рабочий с фабрики, и Наталья Николаевна, медсестра в отставке, смотрели на Аду с робкой надеждой.

— Знакомьтесь, это Ада, — сказал Витя, и в его голосе прозвучала несвойственная ему гордость.

— Садитесь, дорогая, сейчас знакомится будем,— засуетилась Наталья Николаевна.

Разговор сначала клеился туго. Родители спрашивали о семье, о работе Ады (они знали, что она певица в ресторане), о планах. Ада отвечала просто и искренне, без высокомерия. И постепенно напряжение таяло.

— Сынок тебя любит, я вижу, — тихо сказала Наталья Николаевна, когда Витя вышел на балкан покурить. — Он конечно ловелас тот еще, но ты первая с кем он нас знакомит.

— И последняя, — улыбнулась Ада.

Павел Викторович, помолчав, добавил:

— Он парень правильный. Может, и пошел по кривой дорожке, но душу не потерял. Вы друг друга держитесь. В наше время это главное.

Когда они уезжали, Наталья Николаевна сунула Аде в руки несколько пирожков с мясом и крепко обняла.

— Приезжайте. Теперь ты наша дочь.

В машине Витя, сжав руль, спросил:

— Ну как?

— Они замечательные, — честно сказала Ада. — Простые. Настоящие. Таких, как твоя мама, сейчас днем с огнем не сыщешь.

Витя расслабился и улыбнулся. Ему было важно ее принятие.

День свадьбы наступил стремительно. Сборы невесты проходили в ее родном доме, в той самой комнате, из которой она уехала к Вите два месяца назад. Воздух был густой от духов, лака для волос и предвкушения.

Ада стояла перед зеркалом в своем великолепном платье. Пышная юбка, туго затянутый корсет, золотая вышивка, переливавшаяся при каждом движении. Длинная фата, как облако. Оля, взволнованная и счастливая, поправляла складки. Бабушка и тетя Люба, не скрывая слез, любовались на нее.

— Красота неописуемая, — выдохнула тетя Люба. — Андрей, глянь на свою дочь!

В комнату вошел отец, Андрей Михайлович, в своем безупречном костюме. Он на секунду замер, глядя на Аду, и его суровое лицо смягчилось.

— Все, выйдите на минутку, — кивнул он остальным.

Когда они остались одни, он подошел к ней, взял за руки.

— Ну вот и выросла, моя доченька, — его голос дрогнул. — Вроде только вчера тебя на руках носил, а теперь вот замуж отдаю.

— Пап... — у Ады предательски задрожала нижняя губа.

— Ты у меня сильная, Ада. Умная. Сердце у тебя доброе, хоть и прячешь его. Витя — он тебя достоин. Он мужик, слово держит. Вы свою крепость постройте, — он обнял ее крепко, по-отцовски. — Ты всегда моя кровь, моя гордость. Помни это.

Она прижалась к его плечу, едва сдерживая слезы, чтобы не размазать макияж.

— Я помню, пап. Спасибо тебе за все.

Андрей Михайлович отпустил ее, достал из кармана небольшой футляр.

— Держи.

Ада открыла его. Там лежали изящные золотые серьги с бриллиантами и такая же тонкая, женственная цепочка.

— Папа! Это так красиво...

— Надевай, — улыбнулся он.

Она быстро надела украшения. Они идеально дополнили образ, сверкая в такт золотой вышивке на платье.

— Ну все, — отец одобрительно кивнул. — Витька твой в обморок упадет, как увидит. Ладно, я пойду, посмотрю, как там жениха разводят на выкупе.

Выкуп был жарким. Тетя Люба, бабушка и Оля выжали из Вити и его шайки приличную сумму. Загадывали загадки, просили спеть песни о любви , заставить Космоса станцевать лезгинку. Фил отбивался шутками, Белый пытался договориться, а Космос уже на веселе в итоге действительно протанцевал, вызвав хохот всей улицы.

Когда дверь в комнату Ады наконец открылась, и Витя увидел ее во всем своем великолепии, он действительно обомлел. Он застыл на пороге, не в силах вымолвить слово. Его сногсшибательная невеста сияла, глядя на него с любовью и легкой насмешкой.

—  Ну всё! Потеряли Пчелу! — закричал Космос, хлопая его по спине. — Совсем мужика пришибло!

Витя очнулся, выдохнул и шагнул к ней, протягивая руку.

— Красивее тебя никого нет, кошка.

В загсе все прошло чинно и быстро. Обмен кольцами, поцелуй под одобрительные взгляды и возгласы. Но когда они вышли, осыпаемые лепестками роз, рисом и монетами, началось настоящее веселье.

Ресторан «Кошкин дом» гудел, как растревоженный улей. Столы ломились от яств и выпивки. Тосты сменяли один другой.

Андрей Михайлович медленно поднялся со своего места. В зале мгновенно наступила тишина, нарушаемая лишь позвякиванием посуды. Он взял в руки бокал, обвел взглядом собравшихся — своих людей, людей зятя, родню — и его взгляд задержался на молодых.

— Дети... — начал он, и в его голосе прозвучала никому не привычная теплота. Он посмотрел на Аду, и в его глазах промелькнула гордость за свою дочь. — Сегодня скрепили свой союз не просто два человека. Сегодня сошлись две семьи. Две силы. И для таких, как мы, семья — это не просто слово. Это — крепость. Это — закон. Это единственное, что по-настоящему дорого в нашей непростой жизни.

Он перевел взгляд на Витю, и в его взгляде появилась отеческая, но все же оценивающая твердость.

— Витя, ты доказал, что ты — мужик. Слово держишь, за своих горой стоишь. Я тебе дочь доверяю. И знай: тот, кто пойдет против вашей семьи, пойдет и против меня. Моя крыша теперь — ваша крыша.

Затем он снова посмотрел на обоих, и его лицо озарила редкая, почти неуловимая улыбка.

— А чтобы крепость была настоящей, ей нужны свои стены. Свой нерушимый угол. — Он медленно достал из кармана пиджака массивную связку ключей и положил ее на стол перед молодыми так. Звон металла прокатился по тихому залу.

— Вот вам ключи. От нового дома. Чтоб никто не дышал вам в спину. Чтобы вы могли быть там самими собой, без оглядки. — Он поднял бокал выше. — Так выпьем же! За молодых! За Аду и Витю! Чтобы ваш союз был сильнее любых обстоятельств, а ваш дом — полной чашей! Чтобы в нем всегда пахло любовью, уважением. За молодых!

Зал ахнул. Ада бросилась обнимать отца, а Витя, потрясенный, крепко пожал ему руку.

— Спасибо, Андрей Михайлович. Я вас не подведу.

— Ты уже не подвел, — отец хлопнул его по плечу.

Зал погрузился в полумрак, остался лишь один прожектор, который выхватил из темноты двух людей — Аду и Витю. Они стояли в центре зала, тесно прижавшись друг к другу. Первые аккорды знакомой песни «Вдвоем с тобой» группы Комбинации пронеслись тихим электрическим разрядом. Это была их песня, их история, упакованная в три минуты.

Витя легко вел Аду в медленном, почти незаметном движении.

— Помнишь, как все начиналось? — тихо, так, чтобы слышали только они двое, прошептал Витя. — Там, за кулисами. Ты стоишь такая у зеркала прихорашиваешься.

Ада улыбнулась, не открывая глаз, ее пальцы легче сжали его ладонь.

—Помню. Ты был таким самоуверенным. Таким наглым. Думал, еще одна «певичка», которую можно покорить парой слов.

Он засмеялся, и его смех слился с гитарным проигрышем.

—А ты — ледяная королева. Стояла у зеркала и смотрела на мое отражение, как на недоразумение. Сказала: « Я не играю в короткие игры».

—А ты ответил: «Играем по твоим». Знаешь, что я подумала тогда?

— «Вот идиот», — выдохнул Витя, и они оба рассмеялись.

— Так и было.

Он крутанул ее, и платье Ады на мгновение взметнулось легким облаком. Она притянулась обратно, еще ближе, чем была.

— А тот взгляд твой самый первый, — сказал он. — Когда мы впервые пришли в «Кошкин дом» сидели за столом, а Фил мне говорит : «Это дочка Кошкина, колючая». А я ему : «Мне такие нравятся. Женщина, за которую стоит вляпаться», — процитировал Витя без тени смущения. — И знаешь, я ни разу не пожалел, что вляпался.

Текст песни, такой драматичный и страстный, обретал для них новый, ироничный и в то же время бесконечно нежный смысл. «Ты говоришь мне эти странные слова. Забудь меня и больше не звони» — это было про ее попытки оттолкнуть его. «Вдвоем с тобой не страшен мне никто» — это было про них сейчас.

— Я тогда тебя предупредила, — шептала Ада, положив голову ему на плечо. — Сказала, что подойти близко — опасно.

—«Для кого?» — усмехнулся он, и сказал как тогда.

И сейчас она ответила так же, как тогда, но с безграничной нежностью:

—Для тебя. Потому что я знала — если подпущу, то это навсегда. И ты уже не выберешься.

Витя остановился, музыка подходила к концу. Он взял ее лицо в свои ладони.

—И не хочу. Лучше умереть, чем выбираться.

Последний аккорд прозвучал и затих. Они замерли в молчаливом объятии, в точке, где сошлись их прошлое — дерзкое, сложное, колючее — и их настоящее, такое теплое и надежное. А потом, под гром аплодисментов, Витя поцеловал свою жену, ту самую «колючую» Аду, чье ледяное сердце когда-то растопил тот самый наглый парень с дерзкой улыбкой.

Веселье продолжалось до поздней ночи. Пели, плясали, дарили подарки. Когда молодожены, наконец, сели в лимузин, чтобы ехать, Космос, Фил и Белый с женами, изрядно набравшиеся, долго стучали по крыше лимузина, крича вслед:

— Счастливо! Пацана сделай , пчела!

Дверь в их квартиру, захлопнулась. Витя прислонил Аду к стене, не отпуская ее талию. Воздух между ними загустел от сладкого вина.

— Наконец-то одни, — его голос был низким, бархатным, как у кота, готовящегося к прыжку. Он прильнул губами к ее шее, вдыхая аромат духов, смешанный с ее собственным запахом.

— Витя... — только и смогла выдохнуть Ада, запрокидывая голову.

— Молчи, — прошептал он, проводя кончиком носа по ее ключице. — Я уже и забыл, как ты с ума меня сводишь.

Его руки скользнули под подол свадебного платья, медленно, сантиметр за сантиметром, обнажая ее бедра. Пальцы провели по нежной коже, и Ада вздрогнула, издав тихий стон.

— Ты вся дрожишь, — ухмыльнулся он, прижимаясь к ней всем телом, давая ей почувствовать его возбуждение. — Моя кошечка.

— А ты... слишком уверен в себе, — с наигранной обидой выдохнула она, но ее бедра сами потянулись к нему.

— Это потому что ты так на меня смотришь, — он поймал ее губы в поцелуй. Страстный, влажный, полный обещаний того, что будет дальше. Его язык был настойчив, а ее ответ — таким же жадным.

Он снял с нее платье, как с драгоценности, и понес ее в спальню. В свете луны, падающем из окна, ее кожа казалась фарфоровой. Он уложил ее на простыни и последовал за ней, продолжая свой медленный, истязающий танец.

— Ты так красива, Ада...

Его губы и язык путешествовали по ее телу: он ласкал и сосал ее грудь, заставляя ее выгибаться и стонать, его пальцы скользили между ее ног, находя уже горячую и влажную плоть.

— Витя, пожалуйста... Я больше не могу ждать.

Его долго уговаривать не пришлось. Его нежность сменилась жгучей, долгожданной, страстной грубостью. Он резко развернул ее, заставив встать на четвереньки.

— Хочу тебя вот так. Сейчас.

Она лишь покорно прогнула спину, отвечая на его грубость своей готовностью. Он вошел в нее одним резким, уверенным движением. Ада вскрикнула — не от боли, а от наслаждения, от чувства полного заполнения.

— Да...— застонал он, начиная двигаться.

Его ритм был жестким, властным. Он держал ее за бедра, задавая темп. Спальня наполнилась звуком их тел, хриплым дыханием и страстными стонами Ады.
Он отвечал ей еще более глубокими, мощными толчками. Казалось, он хотел проникнуть в самую ее душу.

Совершив несколько кульминационных движений, он с рыком выдохнул и замер, прижимаясь к ее спине, весь дрожа. Они рухнули на кровать, тяжело дыша.
Но страсть не утихла. Через несколько минут Ада перевернулась и прижалась к нему, ее пальцы скользнули по его груди, торсу , ниже...

— Теперь моя очередь, — прошептала она с хитрой улыбкой.

Она сползла вниз по его телу, целуя и кусая его кожу, пока не оказалась между его ног. Она взяла член в руку, все еще твердого и влажного, и посмотрела на него снизу вверх.

Ее губы сомкнулись вокруг органа. Витя ахнул, запрокинув голову. Ее язык был искусным и нежным, она ласкала его то медленно, то быстро, заставляя его стонать и сжимать пальцами простыни.

— Ада... остановись, а то я сейчас...

Она не останавливалась, и с громким стоном он достиг пика, отдавшись ей полностью.

— Ты... это что-то, — продышал он, все еще не в силах прийти в себя.

— Мы еще не закончили, — улыбнулась она.

Она потянула его за руку, ведя к большому креслу в углу спальни.

— Садись.

Он послушно сел. Ада оседлала его, опускаясь на него сверху, контролируя теперь все сама. Она двигалась медленно, чувственно, ее глаза были закрыты, губы приоткрыты в беззвучном стоне.

— Смотри на меня, — попросил он хрипло. — Я хочу видеть твои глаза.

Она открыла их. И в этом взгляде была вся любовь, вся страсть и вся вечность, которую они ждали. Он взял ее за талию, помогая ей, их ритм стал единым.

Потом они оказались на письменном столе. Он стоял в притык к столу, а она лежала на спине, запрокинув ноги ему на плечи. Эта поза позволяла ему входить в нее невероятно глубоко. Каждый толчок заставлял ее кричать от нарастающего наслаждения.

— Я... я сейчас... — закричала она, ее тело начало содрогаться в мощном оргазме.

Вид и чувство ее конвульсий довели его до края. С рыком, полным облегчения и страсти, он достиг своей кульминации, заполнив ее, и уперся руками в стол, полностью опустошенный.

Они лежали, на кровати, сплетя руки, слушая, как их сердца замедляют свой бешеный ритм. Витя обнял ее крепче и поцеловал в макушку.

—Я люблю тебя, Пчелкина.

Ада прижалась к его груди, улыбаясь усталыми, счастливыми губами.

— И я тебя, Пчелкин.

И в тишине их первой совместной брачной ночи эти простые слова звучали вернее любой клятвы