Новый дом

Верхушки елей медленно сменяли друг друга, встречный ветер трепал волосы и подолы тёмного ханьфу, оглаживал кожу. Солнце, скрывшееся за серыми тучами — предвестниками скорого дождя, лишь изредко выглядывало, последними золотистыми полосами пробегаясь по стали Саньду. Клинок летел медленно, подстраиваясь под думы хозяина, осторожно светился слабым лиловым светом. Чёрная кисточка на конце легко трепыхалась, едва касаясь вершин особо высоких деревьев.

Цзян Чэн хмурился, полностью погрузившись в свои мысли. Осторожно, но крепко удерживая ребёнка на руках, прижимая того к груди, он задумчиво обводил зелёные пейзажи нечитаемым взглядом. Рёбенок затих, уткнулся лицом куда-то в ключицы и хватался тонкими слабыми пальчиками за одежду, но не выпуская из ладошек соломенную бабочку. Он пригрелся к теплу тела и только лишь изредко дрожал, когда ветер завывал и лез под тонкую одежду. Цзян Чэн, когда малыш в очередной раз задрожал и прижался ближе, скинул верхний халат и легко укутал свою ношу. Тот даже не дёрнулся, только едва всхлипнул и сильнее вцепился в своего спасителя.

Цзян Чэн не знал, что делать с этим ребёнком. Можно было бы оставить в ближайшей деревне на крыльце какого-нибудь дома с наступлением ночи, но мальчик был столь слаб, худ и обезвожен, поэтому мог и не дождаться утра. Его лихорадило и он весь горел, он срочно нуждался в помощи хорошего целителя. Такие сейчас были на расхват, после войны пришёл и голод, пусть даже война и была лишь среди заклинательских орденов. Даже в Пристани Лотоса Цзян Чэн опасался, что не получится оказать ребёнку должную помощь. Лекарств толком не было, на это нужны были деньги. Обходится приходилось тем, что давали луга и леса. Лечили, как могли. Но он не мог не дооценивать навыки старого целителя, который служил ещё его дедушке. Он был опытен, с лихорадкой ребёнка уж точно бы управился.

Но что делать с мальцом потом? Кто сейчас в Юнмэне добровольно возьмёт лишний рот в семью? Оставить в ордене, без имени и прошлого, значит навлечь нежелательные вопросы. Можно было бы конечно дать свою фамилию, но… Цзян Чэн вздрогнул только от одной мысли об этом. Последний выживший из псов Вэнь будет носить его фамилию! Вздор…

Цзян Чэн покачал головой, выбрасывая из головы лишние мысли. Сейчас главное не это.

Ночь уже полноправно правила на небе, накрыв землю чёрным куполом. Серые облака разразились мелкой холодной моросью и Цзян Чэн прибавил ходу. Саньду со свистом летел вперёд, оставляя за собой мрак леса. Впереди уже виднелся чёрный пласт озера, отстроенные постройки Пристани Лотоса. Они прибыли домой.

Когда Саньду медленно опустился на территории главного дома, навстречу уже шли слуги, выходя из-под навеса под дождь, приветствуя юного главу. Юноша лет шестнадцати глубоко поклонился и с удивлением покосился на комок одежды в руках главы. Но лишние вопросы не спешил задавать.

— Глава ордена, купальни подготовлены. Что прикажете делать с ужином?

— Подайте мне в комнату. И перенесите все документы туда же. Сегодня я поработаю там.

Юноша снова поклонился и поспешил уйти. Двое, девушка и парень, возраста Цзян Чэна, остались стоять в молчании, готовые сопровождать до покоев. Брат и сестра, пришедшие в орден во время Аннигиляции Солнца, они присягнули ему на верность и стали молчаливыми тенями за спиной, телохранителями, готовые в любой момент голодными разъяренными волками кинутся ему на защиту. Порою, оборачиваясь на них, мимолётно мелькали полы лилового платья, звякали золотые заколки в чёрных волосах и слышался треск Цзыдяня, а вместе с тем тёмно-фиолетовые силуэты вставали неподвижными статуями и на их поясах блестели мечи. Наваждение проходило так же быстро, как и появлялось.

Девушка, Хуа Фан, молча ступила вперёд, словно услышав неозвученный приказ. Цзян Чэн осторожно передал ей в руки заснувшего рёбенка. Та, не ждя объяснений и приказов, сама прикоснулась ко лбу малыша и беспокойно нахмурилась.

— Я отнесу его господину Фэй,  — склонилась она в поклоне и начала бесшумно, но быстро отдаляться. Юноша, Хуа Чэн, проводил её взглядом, а после встретился с глазами напротив, склонил голову к плечу, ожидая указаний.

— Проследи, чтобы господина Фэя не тревожили.

— Да, мой господин,  — и бесшумной тенью исчез вслед за сестрой.

Оставшись в одиночестве, Цзян Чэн убрал налипшие на лоб пряди уже порядком отросшей чёлки и вздохнул. Дождь усиливался с каждой минутой и скоро плотной стеной накроет Пристань Лотоса. Цзян Чэн поспешил укрыться под навесом и вскоре уже шагал по коридорам в сторону купальни. От воды всё ещё шёл пар, на стуле аккуратно был сложен комплект чистой одежды. В сыром, тёплом воздухе витал аромат успокаивающих трав. Те нашла одна из служанок на лугах, большую часть оказалось возможным продать за приличную сумму целителям из ордена Цинхе Не. Цзян Чэн не любил и не верил сплетням, но не мог не заметить, что в последнее время на собраниях Не Минцзюэ стал слишком вспыльчив, чем обычно. В этом винили и орден Цишань Вэнь, и Старейшину Илина, и даже несносного младшего брата главы ордена Цинхе Не, Не Хуайсана, за то, что изводит старшему нервы своим непослушанием. Но Цзян Чэн видел другое. Проклятие сабель их клана начинает подбираться к главе. И вспять, увы, это пока не удалось обернуть никому.

Цзян Чэн медленно погрузился в воду, чувствуя, как расслабляются мышцы, а пустые мысли отступили. На их место пришла усталость и одна навязчивая, но пугающая мысль. Беспокойство заклубилось в груди, сердце ускорило темп. Чтобы в такой ситуации сделала Янли? Сестра всегда была разумнее, старалась думать наперёд и редко поддавалась своим эмоциям. «Вся в отца»,  — говорила матушка и качала головой. «А Цзян Чэн в тебя»,  — договаривал взгляд отца. Цзян Чэн не знал, осуждающий он был или благосклонный.

В голове вновь возник образ сестры. Цзян Чэн прикрыл глаза, чтобы увидёть её силует чётче. Лёгкая улыбка и нежный голос. Казалось, будто она сидит здесь, рядом, снова чистит коробочку лотосов и тихо смеётся.

«Ты всё правильно сделал, А-Чэн,» — лёгкое прикосновение ветра, сквозь прикрытые ставни, пробежало по мокрой коже, словно ласковое прикосновение к руке,  — «Не стоит бояться осуждения. Ты всё делаешь верно, А-Чэн. Ни матушка, ни отец не осудят. Не бойся, А-Чэн». В горле встал ком, на глаза набежали слёзы, готовые сорваться с ресниц. Цзян Чэн окунулся в воду с головой, давая волю чувствам. Сейчас, в одиночестве, он позволит себе быть слабым.

***

Из купальни Цзян Чэн вышел только в середине часа собаки (с 21 до 23 часов ночи). Вода остыла и потеряла всякие свойства. Дождь прекратился, капель с крыши мирно отстукивала по каменным дорожкам, дом был тих. Слуги уже спали, только в больничном крыле до сих пор горел свет. Тени прятались от лунного света за колоннами и углах главного зала. Ширмы, разрисованные озёрной гладью и оперением цапель, стояли в тусклом ночном свете и сейчас казались даже краше, чем при дневном. Едва блестели ручки трона, с вылитыми на них цветами лотоса из серебра, гобелены с символом Юнмэна медленно покачивались. Главный зал был отстроен, но холодный пронизывающий ветер всё равно скитался здесь, от одной стены к другой. Отворачиваясь и продолжая свой путь, ему показалось, будто скрипнула столешница, зашуршали фиолетовые одежды, юнмэновский колокольчик звонко и радостно прозвенел в тишине, по залу разлился запах благовоний. Цзян Чэн поспешил в свои покои.

На столе, как он и просил, лежала аккуратная стопка документов. Рядом стояла миска с супом с фазаньим мясом. Точнее, с запахом фазаньего мяса — в миске плавали кусочки моркови, лука, специи и травы, и лишь один кусочек мяса на всю миску. Еда была скудной даже у главы ордена. Он не собирался забирать последнюю еду из запасов, только чтобы соответствовать статусу, как это бы сделал, к примеру Цзинь Гуаншань. Цзян Чэн питался так же, как и его адепты, вызывая у тех не поддельное восхищение. Работа не ждала отложений, он и так отсутствовал целый день, не занимаясь работой. Остывший суп может подождать ещё немного. Сначала нужно разобраться с прошениями, торговыми сделками, сообщениями о нечисти в округе…

Один лист сменял другой, слова перемешивались в голове, приходилось перечитывать снова и снова, пытаясь ухватить ускользающую суть чернильных иероглифов на бумаге. Торговцы извивались, как змеи на тлеющих углях, чтобы завысить цену на свой товар. Им было не до беды только возродившегося, словно феникс из пепла, ордена, они были слишком жадны и алчны до денег, чтобы даже в такой ситуации обманывать людей. Они надеялись выбить последние гроши из казны. Особенно им казалось радостным, что главой был юноша двадцати лет. Вот же удача! Наверняка, он даже не поймёт, в чём кроется обман и скупит всё так, не вчитываясь в длинные тексты. Цзян Чэн каждый раз тяжёло вздыхал и старался не думать о подобных сплетнях за своей спиной, стараясь не упускать даже самой маленькой детали текста.

Лучина почти потухла, когда с последним прошением было закончено и оно было отложено в сторону. Цзян Чэн потянулся, разминая затёкшую спину, достал новую щепку, зажёг о старую и комната снова наполнилась слабым трепещущим светом огня. Остывший суп выглядел уже не столь аппетитно, как несколько часов назад, но это не помешало Цзян Чэну. Сейчас он был слишком голоден, чтобы заботиться о чём-то подобном. Вскоре чаша была убрана на поднос, тот отставлен в сторону, ближе к двери, чтобы служанке утром не приходилось сначала беспокойно переминаться у двери, а после не смело и шустро вскочить в комнату и, нерасторопно подхватив посуду, убежать.

Достав из глубины одежды чёрную флейту, Цзян Чэн замер, смотря, как красиво пляшут отблески огня на глянцевом покрытии. Алая кисточка едва качалась, нефритовый диск с отломленным кусочком, плавно крутился вокруг своей оси. Сейчас тёмная ци в ней не чувствовалась, но Цзян Чэн не обманывался. Это Чэньцин — флейта тёмного заклинателя, Старейшины Илина. Она, единственная и неповторимая. Цзян Чэн медленно отодвинул ящичек в столе. Там лежала чёрная, украшенная алыми узорами лотосов шкатулка. Её заказал сам Вэй Усянь, наложив несколько заклинаний защиты против нарушителей и тёмной ци, а расписывала сестра. Цзян Чэн тогда самостоятельно делал отделку из красного бархата внутри. Флейта аккуратно перекочевала из рук на находящуюся внутри подставку. Крышка шкатулки легко захлопнулась. Проведя над ней рукой, он наложил печать светлой ци.

Сон не подступил. Голова ещё была ясна, как озёрная гладь весной, а в душе колебалось беспокойство. Он медленно поднялся со своего места и пошёл, следуя тихому голосу. Поворот, один, другой и вот стоит перед дверями в комнату целителя. За тонкой бумагой трепыхался свет, два тёмных силуэта шествовали от одного угла к другому, о чём-то тихо переговариваясь. Потом замерли и, казалось, уставились на дверь. Цзян Чэн подавил беспокойство и шагнул внутрь. Фэй Шанюан склонился перед койкой, на которой ворочался в простынях ребёнок. Как уже успел заметить Цзян Чэн, мальчик уже был переодет в чистую одежду, умыт и выглядел не столь бледно, как раньше. Его щёки горели нездоровым румянцем, со лба бежал пот и весь он ёрзал в старческих руках целителя. Девушка рядом, Яо Руолан, держала в руках таз с, по видимому, холодной водой. Заметив вошедшего, девушка поспешила оставить ношу в сторону и глубоко поклонится. Девушке едва исполнилось девятнадцать, но она уже была готова день и ночь просиживать у кроватей больных, помогая клановому целителю. Цзян Чэн махнул рукой, позволяя ей выпрямится. Руолан тут же продолжила своё дело, утирая мальчику лоб чистой мокрой тряпкой. Господин Фэй, кажется, не обратил на главу никакого внимания.

— Как он себя чувствует? — осторожно спрашивает Цзян Чэн, оставаясь на приличном расстоянии. Ему не хочется мешать и неаккуратно попасться под горячую руку целителя. У старика был тяжёлых характер.

— Лучше, чем пару часов назад. Хорошо, что Вы подоспели вовремя с помощью. Ещё немного и его было бы не спасти,  — шелестит голос Шанюана. Он не отрывается от своего дела, держа в руках чашу с каким-то отваром, пытаясь влить в рот пациенту. Малыш ёрзает, но Руолан держит его голову в своих ладонях, не позволяя вывернуться из хватки и помогает залить лекарство мальчику в рот. Цзян Чэн невольно хмурится, но продолжает наблюдать,  — И всё же, боюсь, моя помощь ограничена. Я могу сбить жар на несколько часов, но это его не излечит. Он слишком слаб, чтобы принимать другие отвары, что помогли бы сейчас, но даже так их у нас нет. Всё, что остается, не дать мальчику сварится живьём.

— Как ему можно помочь? — Цзян Чэн не хотел произносить этого вслух, но вопрос тихим шёпотом срывается с губ. Целитель оборачивается в его сторону и долго смотрит черными глазами. Блики от фонаря мягко плещутся в его глазах. Он смотрел, словно заглядывал в душу. Когда Цзян Чэн больше не мог вытерпеть этот испытывающий взгляд, Шанюан отвернулся к болезненно стонущему ребёнку.

— Прославленные целители из Гусу Лань, возможно, смогут помочь ребёнку. В любом случае, я пока буду сражаться за его жизнь. Утро покажет его будущее.

***

Вечером следующего дня глава ордена Гусу Лань, Лань Сичень, направлялся в сторону Пристани Лотоса. Ещё днём, в начале часа барана (с 13 до 15 часов дня), вместе с группой адептов, что были направлены для помощи в восстановлении библиотеки, ему передали письмо, в котором Цзян Ваньинь просил прислать целителя. Цели были размыты, но юный глава искренне просил помощи, что немало удивило Сиченя. Цзян Ваньинь, каким он помнил его ещё с обучения того в Облачных Глубинах, был довольно самостоятельным и зажатым юношей, для него смущающе было просить помощи, особенно у главы Лань. Что же могло случится, раз ему понадобился целитель? Стараясь не думать об худшем, Лань Сичень самостоятельно собрал несколько мешочков цанькунь с различными травами от лихорадки. В письме вскользь упоминался жар, длительное голодание и изнеможение, слабость в теле и совсем малый возраст пациента — три года.

Вскоре, среди, казалось бы, бесконечного покрова леса, показалась бирюзовая гладь озера, а следом — постройки сердца Юнмэна. У пристаней зацветали лотосы, окрашивая в нежно-розовый и зелёный прибрежные воды. На встречу уже летели патрулирующие адепты. Узнав в лице незнакомца главу чужого ордена, юноши почтительно склонились и вызвались проводить господина. Сичень не отказался. Уже через несколько минут они спускались у входа в дом, где стояла фигура в белых одеждах. На силу удалось узнать в ней главу ордена Юнмэн Цзян. «Траур»,  — не сразу вспомнил Лань Сичень. Опустившись перед мужчиной, они оба в почтении склонились. Цзян Ваньинь выглядел озадаченным. Предшествуя будущий вопрос и извинения, Лань Сичень остановил его лёгким взмахом руки.

— Я сам принял решение. Не могу же я отказать в просьбе своему товарищу?

Цзян Ваньинь замялся, нахмурился, а после глубоко поклонился.

— Благодарю, глава ордена Гусу Лань.

Они медленно шли по коридорам, казалось, пустого дома. Слуги двигались, словно мыши, тихо и аккуратно, не попадаясь на глаза. Казалось, вся Пристань несёт траур по погибшей Цзинь Янли. Невольно Сичень вздрогнул. Он не был хорошо знаком с этой девушкой, но хорошо запомнил её кроткий нрав, простоту и ласку её добрых глаз, в редкие с ней встречи во время Аннигиляции солнца. И фамилия столь тщеславной, прославленной богатством семьи шла в разрез с такой нежной, тихой девушкой. Её поистине можно было считать цветком лотоса Юнмэна. В голове промелькнула мысль, что было бы, если бы погиб Лань Чжань и эта мысль ужаснула. Какое же горе сейчас несёт на себе Ваньинь? Лишь год назад закончил он нести траур по родителям, как новое несчастье пришло в их семью. Теперь, он остался совсем один.

Они в молчании достигли больничного крыла и Цзян Ваньинь медленно открыл дверь. В пустой комнате, на койке, завёрнутый в одеяла, лежал ребёнок, с тряпицей на лбу. Лань Сичень заметил его не сразу. Его бледное лицо почти сливалось с простынями и лишь чёрные волосы разметались по подушке. Он тяжело дышал, хныкал, комкал в ладонях простыни. Когда они вошли в комнату, почувствовав чужое присутствие, малыш замер, затих, казалось, даже дышать перестал. Сичень в изумлении поддался впёред, присаживаясь на крою постели. Рёбенок был так мал, что даже для своего возраста казался крошечным. Щёки его впали, глаза опухли от долгого проливания слёз. Состояние, в котором пребывал ребёнок, нельзя было назвать сном. Бред, дрёма, обморок, как угодно, но не сном. Словно забыв о чужаках, рёбенок заметался по постели, болезнено нахмурил брови и тихо позвал бабушку. Лань Сичень обернулся на стоящего рядом Цзян Ваньиня.

— А-Инь, кто этот ребёнок? — обеспокоено спросил мужчина. Ваньинь дёрнулся, пожал плечами и тяжело вздохнул, словно собирался с мыслями. Его пустой взгляд медленно перешёл с белых одеяний гостя на лицо малыша. Он даже не обратил внимание, как его окликнули.

— Сын моего дяди по отцу. Его мать погибла при родах, а отец во время нападения на Пристань Лотоса,  — Цзян Ваньинь отвернулся. Его нижняя губа подрагивала, словно он сдерживал себя, чтобы не нахмурится,  — Он некоторое время рос под присмотром бабушки со стороны матери, но та скончалась полгода назад.

Больше Сичень вопросов не задавал. Он пришёл сюда, чтобы вылечить ребёнка. И ему не важно, кто он и откуда. Если Цзян Ваньинь пожелал бы, рассказал бы правду. А значит, есть причины её скрывать.

***

Цзян Чэн вот уже несколько часов меряет свою комнату шагами, беспокойно поглядывая за окно. Глава Лань попросил его не тревожить и так и не разу не вышел из комнаты целителя. Подбирался час свиньи (с 19 до 21 часа вечера), вестей никаких не было. Он, конечно понимал, что жизнь ребёнка держится на волоске, а Лань Сичень — прославленный целитель, который и ему не раз лечил особо тяжёлые раны, поэтому для беспокойства нет причин. Но оно окутывало с головой и самые глупые мысли порой подбирались так близко, что Цзян Чэн пару раз был готов выскочить из комнаты и помчаться в больничное крыло, но здравомыслие отдергивало и он усаживался на место, сминая подолы одежды. Цзыдянь, чувствуя настроение хозяина, раздосадованно шипел и искрился, тёпло разливалось по ладони.

Цзян Чэн не понимал, почему так беспокоится об этом ребёнке. Он ему совсем никто, даже не так, он ему враг по крови. Он должен ненавидеть всех Вэней, исключительно всех и без остатка. Они разрушили его дом, убили его товарищей и родителей, уничтожили золотое ядро, а после забрали брата, будь неладен этот Вэй Усянь. И как после этого он может так просто брать в дом отродье Вэней в отстроенную Пристань Лотоса, да ещё и перечислять к своей семье? Цзян Чэн мог кожей почувствовать на себе недовольный взгляд в затылок и тяжёлый вздох за спиной. «Какой ты сложный, шиди»,  — ворчат сзади и он невольно резко оборачивается. Никого. Но запах лотосового вина кружится в воздухе и Цзян Чэну хочется выть.

***

Когда спустя ещё час в комнату заходит Хуа Чэн, с тенью сестры за спиной, и оповещает о том, что Лань Сичень хочет поговорить в комнате целителя, Цзян Чэн благодарит всех небожителей, что наконец позволили ему вырваться от своих призраков. Он быстро идёт по коридору, даже не замечая, как за ним следуют его телохранители, а когда он входит в комнату, как они молча встают по обе стороны от дверей. Сичень по прежнему сидит на постели пациента, утомлённый, но счастливый. Рёбенок наконец-то спит. Спокойно сопит, прижавшись к боку заклинателя. Заметив вошедшего, Лань Сичень ему легко улыбается, тут же отвечая на повисший в воздухе вопрос.

— Всё в порядке. Его жизни отныне ничего не угрожает. Я оставил господину Фэю нужные травы, ребёнок скоро пойдёт на поправку.

Цзян Чэн не смело присаживается в ногах малыша, смотря на его спокойное лицо и невольно отмечая, что теперь угадывает в его чертах, пусть и похудевших, того самого ребёнка, который тащил грязные ладони в рот и хватался за его ногу в первую встречу. Цзян Чэн спокойно выдыхает и, не вставая, складывает руки для поклона.

— Благодарю Цзеу-цзюня за оказанную помощь.

Его останавливают со скромной улыбкой и придерживают за плечи. Лань Сичень качает головой.

— Ты же знаешь, можно по имени, Ваньинь,  — смеются глаза мужчины и Цзян Чэн расслабляется. Уголки губ непроизвольно тянутся вверх в несмелой улыбке.

Сичень снова обращает внимание на ребёнка, ласково гладит того по волосам, невесомо касаясь ладонью. Во второй Цзян Чэн в удивлении замечает Лебин. Пару раз, казалось, он слышал флейту, но музыка казалась такой далёкой, что он предпочёл выбросить это из головы.

Повисает тишина, прерываемая тихим сопением ребёнка.

— Как дела в Облачных Глубинах? — первый начинает Цзян Чэн. Лань Сичень поворачивается в его сторону

— Всё хорошо. Восстановление Храма предков почти завершилось. Благодаря твоей помощи, с библиотекой мы закончим быстрее. Спасибо за это, Ваньинь.

— Я обязан вам многим. Хотя бы за спасение жизни.

— Ты не раз прикрывал мне спину в бою. Считай, мы рассчитались на поле битвы сполна.

— И всё же,  — гнёт свое Цзян Чэн и отводит взгляд. Слишком долго говорить на эту тему ему не хочется. Кажется, и его собеседнику тоже.

— Скоро собрание глав. Ты поедешь в Цинхе Не?

— Было бы неуважительно не явится по отношению к Чифэн-цзюню. К тому же, орден Юнмэн Цзян только набирает свою силу. Не стоит пропускать такие важные собрания.

— Конечно,  — серьёзно кивает Сичень, но вскоре вновь улыбается,  — Мы собирались с братьями на ночную охоту после. Не хотел бы ты присоединится?

— Если не помешаю достопочтенным господам… — по привычке формально говорит Цзян Чэн, но под взглядом светлых глаз потупляется,  — Буду рад присоединится к совместной охоте.

— Геге? — раздаётся тихий голосок и мужчины замирают, оглядываясь на ребёнка. Светло-серые глаза, яркие и блестящие, смотрят с удивлением и любопытством. Сичень удивлённо моргает. Как он не уследил, что малыш проснулся? И кого он зовёт? Сичень поворачивается на изумлённого Ваньиня, который продолжает гляделки с ребёнком. Ах…

— Я… Я не твой геге,  — тихо говорит Цзян Чэн, выпрямляясь, словно струна гуциня. Малыш тут же хмурится и поджимает бледные губы, долго сверлит того взглядом и вскоре спрашивает.

— Ты не мой геге?

— Нет,  — слишком быстро и резко говорит мужчина. Малыш хмурится сильнее, а потом смотрит на Сиченя. Тот, предчувствуя последующий вопрос после любопытного взгляда, спешит оправдаться.

— Прости, малыш, но я тоже не твой геге.

Ребёнок обиженно сминает одеяло и надувает щёки. Те всё ещё розовые от болезни, пальчики слабые и дрожат, пытаясь удерживать ткань. Потом малыш хмурится и долго смотрит на ладошки. Те слишком тонкие и худые, можно сквозь бледную кожу разглядеть линии вен и костяшки, но это пройдёт, когда ребёнок начнёт есть. Малыш резко вскидывает голову и снова спрашивает.

— А кто я?

Сичень оборачивается на сидящего мужчину (ему так хочется сейчас сказать юношу) напротив. Ребёнок повторяет за ним. Цзян Ваньинь задыхается и краснеет, невольно отстраняясь назад.

— Ты А-Юань,  — быстро произносит он. Малыш задумчиво гудит. Цзян Ваньинь, под взглядом Сиченя, быстро добавляет,  — Цзян Юань.

— А ты кто?

Предчувствуя подвох в невинном вопросе, Цзян Чэн замолкает. За него говорит Лань Сичень.

— Его зовут Цзян Ваньинь, меня Лань Сичень. Очень приятно познакомится с тобой, Цзян Юань.

Сичень делает большой акцент на фамилиях и как бы невзначай выделяет Цзян. Малыш молчит, переводит взгляд с одного мужчины на другого, потом останавливается на своих руках и сидит молча. Что-то в его детской головке ёкает, он на коленках ползёт к Цзян Чэну, которого накрывает изумление наперекор с паникой. Малыш же, ухватив мужчину за рукав, смотрит ему внимательно в глаза.

— Ты мой геге.

Не вопрос. Утверждение. Цзян Чэн протестующие мычит, но не спешит отстраниться, словно его парализовало. Большие серые глазёнки наполняются слезами и А-Юань всхлипывает. Цзян Чэн пугается ещё больше.

— Я… Твой двоюродный брат… — тяжело произносит загнанный в угол глава Цзян. Малыша этот ответ не устраивает и он дёргает белые рукава одежд, готовый в любую секунду разразится рыданиями.

— Зачем так, А-Инь. Да, А-Юань, он твой геге,  — улыбается Лань Синчень, наблюдая, как быстро высыхают слезы на детских глазах и малыш бросается на колени к мужчине, обнимая того за пояс. Лань Сичень пытается скрыть смешок, прикрываясь рукавом, пока его пронзают уничтожающим взглядом, но остается полностью доволен собой, когда большие руки Ваньиня осторожно касаются маленькой спины малыша, придерживая в легких объятиях.

Цзян Чэн же слышит тихий голосок, что говорит, что возможно, это был правильный выбор забрать А-Юаня. За спиной он слышит тихий смех сестры, радостный возглас брата, фырканье матушки и спокойный, гордый голос отца, говорящий, что он гордитися им. Их голоса медленно отдаляются и вскоре затихают. Цзян Юань тихо сопит в тёплых объятиях.