Глава 9
Элоиза шла по коридору, стараясь ступать как можно тише — половицы под ногами тихо поскрипывали, словно напоминая ей, что ночь не любит свидетелей. В коридоре было прохладно, воздух наполнял лёгкий запах воска и старого дерева. В её руке дрожала свеча в серебряном подсвечнике — пламя дрожало вместе с её дыханием. Когда она вошла в библиотеку, вокруг царила тишина, такая плотная, будто сама тьма прислушивалась. Лишь слабое мерцание свечи выхватывало из мрака книжные корешки, стройные ряды томов, тяжёлые шторы, которые скрывали окно. Элоиза остановилась на мгновение у двери, прислушиваясь — ни шагов, ни голосов, только гулкое биение её сердца. Она прошла между полок, осторожно касаясь пальцами корешков. На мгновение ей показалось, что книги наблюдают за ней. Она подошла к окну, туда, где, как говорил Габриэль, будет спрятано письмо. Но он не сказал, в какой именно книге. Сердце её бешено стучало, когда она стала торопливо открывать одну книгу за другой. Бумага шелестела, обложки пахли временем. И вдруг — из одной книги выпало что-то лёгкое. Письмо, перевязанное шелковой лентой. Оно упало ей прямо под ноги, и звук, едва слышный, всё же показался ей громче грома. Элоиза наклонилась, её пальцы дрожали, когда она подняла письмо. На секунду она прижала его к груди, словно боялась, что оно исчезнет. Но времени было мало. Она снова вложила письмо в книгу, притворив обложку, и, глотая волнение, поспешно вышла. В коридоре, почти у поворота, вдруг показалась фигура — служанка Джулия. Элоиза замерла.
— Мадемуазель Элоиза! — Джулия вздрогнула. — Вы что же, бродите по коридорам в такую пору? Вы меня до смерти напугали!
— Простите, Джулия... — мягко ответила Элоиза, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я... я ходила в библиотеку. Хотела немного почитать перед сном.
Она улыбнулась натянуто, но взгляд её невольно метнулся к книге, которую она всё ещё крепко прижимала к груди.
— Лучше возвращайтесь в покои, мадемуазель, — сказала служанка с учтивой строгостью. — Мадам Генриетта не любит, когда по вечерам кто-то шастает по коридорам.
— Да, вы правы. Я как раз направлялась обратно. Доброй вам ночи, Джулия.
Элоиза кивнула и почти бегом пошла дальше, не оглядываясь. Только завернув за угол, она позволила себе выдохнуть. Пальцы на обложке книги побелели от напряжения. Когда она наконец вошла в свои покои и закрыла дверь, её дыхание стало неровным, будто она пробежала весь дом. Свеча дрожала в руке. Она поставила её на стол и опустилась на стул, всё ещё держа книгу прижатой к груди, как нечто бесценное. Она раскрыла её, достала письмо и осторожно развязала шелковую ленту. Плотная бумага пахла тем же, чем пах он — немного краской, немного табаком, немного весной. Она развернула письмо.
«Здравствуйте, Элоиза.
Прошлая наша встреча не выходит из моей головы. Мне хотелось бы бежать и петь от радости — от этих чувств, которые переполняют меня. От ваших глаз, полной нежности. От того, как я держал ваши руки. Я столько раз сдерживал себя, чтобы не прийти к вам днём. Сестрица рассказала, что сегодня вы надели особенное платье — то, что вы надеваете, когда счастливы. Я хочу увидеть вас в нём. Прошу, приходите в оранжерею в десять часов. Только будьте осторожны.
С любовью, Габриэль.»
Её пальцы слегка дрожали. Каждое слово отзывалось в груди — мягко, горячо, будто кто-то дотрагивался до сердца. Она перечитывала письмо снова и снова, пока не почувствовала, как дыхание стало неровным. Элоиза подняла взгляд на часы. Без пятнадцати десять. Свет свечи лёг на её лицо, на дрожащие ресницы. Она быстро завернула письмо обратно в ленту, спрятала в сундук под одежду — глубоко, чтобы никто не нашёл. Потом подошла к зеркалу, поправила локоны, пригладила юбку. В её глазах — тревога и счастье, два чувства, что боролись в ней с самого утра. Она задула свечу, и комната погрузилась в полумрак.
Элоиза тихо, почти неслышно, открыла дверь своей комнаты и вышла в коридор. Воздух был неподвижен, в нем стоял слабый аромат свечного воска и ночной прохлады. Каждый её шаг отдавался эхом в сердце — так громко, что ей казалось, будто кто-то сейчас услышит этот дрожащий ритм. Она остановилась, прислушалась: тишина. Лишь отдалённо где-то внизу скрипнула доска, может — сквозняк. Она шла дальше, придерживая подол платья, чтобы не зашуршать. Сердце билось всё сильнее, когда вдали показалась стеклянная дверь оранжереи. Сквозь стекло пробивался мягкий золотистый свет, и внутри будто дышала сама жизнь — влажная, тёплая, с запахом земли и цветов.
Она осторожно толкнула дверь. Петли чуть вздохнули, и влажное дыхание растений обдало её лицо. Запах жасмина, герани и прелой листвы смешался с запахом свечи, горящей где-то в глубине. Элоиза сделала несколько шагов — и вдруг кто-то мягко закрыл ей глаза ладонями. Сердце замерло. Но в следующее мгновение она узнала эти руки — тёплые, широкие, чуть шершавые. Улыбка осветила её лицо.
— Месье Габриэль... это вы? — прошептала она, почти не веря, что это не сон. Он тихо засмеялся, убрал ладони и повернул её к себе. В его взгляде было что-то бесконечно живое — будто он тоже не мог поверить, что она рядом. Он обнял её крепко, не давая времени на слова. Она замерла в его объятиях, слушая, как стучит его сердце, чувствуя запах лёгкого табака и дорогого парфюма, смешанного с чем-то чисто его — теплом кожи, дыханием, которым хотелось дышать вместе.
— Я скучал... очень сильно... — прошептал он ей в шею, и от его голоса по её коже пробежали мурашки.
— Я... тоже по вам скучала, — ответила она, чувствуя, как голос предательски дрожит. Они стояли долго, просто прижимаясь друг к другу, слушая не звуки, а тишину между ними — тишину, в которой было всё. Потом он отпустил её, но не разжал пальцев — взял её за руку и повёл через заросли фикусов и апельсиновых деревьев. Среди растений, за мраморной колонной, горела свеча. На полу был постелен плед.
— Здесь нас никто не увидит, — улыбнулся он, чуть приглушённо, будто сам боялся разрушить этот миг. Он посмотрел на неё так, будто видел впервые.
— Вы сегодня... необыкновенно красивая.
Элоиза опустила взгляд. Её щёки порозовели, и пламя свечи словно отражалось в них.
— Благодарю вас, месье, — произнесла она едва слышно. Они сели на плед. Между ними стояла свеча, и её пламя колыхалось, будто подслушивая их дыхание. Некоторое время они просто молчали — но это молчание не было неловким: оно наполняло пространство теплом, будто слова были лишними. Потом Габриэль достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги.
— Я... написал кое-что для вас, — сказал он, избегая её взгляда. — Это, может быть, глупо, но... я хотел, чтобы вы услышали.
Он развернул листок и прочитал тихо, почти шёпотом, как будто слова предназначались только ей:
В ночи, где звёзды тихо тают,
И шёпот листьев дышит сна,
Я вижу вас — и всё исчезает,
И вновь рождается весна.
Вы — свет, где сердце замирает,
Где разум просит: «Не смотри».
Но разве разум понимает,
Когда в груди горят миры?..
Элоиза слушала, не мигая. Казалось, каждая строчка ложилась в её душу, как лепестки жасмина в прозрачную воду. Её глаза блестели.
— Месье... — прошептала она, — это... прекрасно.
Она подняла руку и робко коснулась его щеки. Кожа под её ладонью была горячей. Габриэль не шелохнулся — только повернул голову к её руке, и пальцы его легли поверх её. Мир вокруг будто остановился. Свеча перестала дрожать. Где-то за стеклом прошелестел ветер, но внутри — лишь их дыхание. Он медленно наклонился ближе. Она чувствовала его дыхание на своих губах, тепло, которое будто пронзало всё тело.
— Если вы не хотите, я могу остановиться, — сказал он почти беззвучно. Элоиза закрыла глаза.
— Продолжайте... — едва выдохнула она. Их губы встретились. Сначала нежно, робко, как прикосновение лепестка, потом глубже — как будто с каждым поцелуем они узнавали друг друга заново. Он провёл пальцами по её щеке, по шее, по локону, упавшему на плечо. Она чувствовала дрожь — в сердце, в кончиках пальцев, внизу живота, где просыпалось странное, волнующее тепло. Она впервые узнала, что такое быть желанной — и что такое бояться этого чувства. Она отстранилась первой. Дыхание сбилось, сердце стучало где-то в горле. Габриэль тоже тяжело дышал, словно после долгого бега.
— Простите... — выдохнул он. — Вам было некомфортно?
Она покачала головой, не смея на него взглянуть.
— Нет... что вы... — прошептала, прижимая ладонь к губам, где ещё жила его нежность. Между ними снова воцарилась тишина. Он снова взял её за руку — осторожно, будто прикасался к чему-то хрупкому и бесценному. Его пальцы были тёплыми, сильными, и в их прикосновении чувствовалась нежность, от которой у Элоизы перехватило дыхание. Габриэль слегка наклонился и коснулся её руки губами. По коже прошла дрожь, как от лёгкого порыва ветра, и на щеках Элоизы расцвёл нежный румянец.
— Вы такая светлая женщина, Элоиза, — тихо сказал он, и голос его был как шёпот свечи. — Я, кажется, говорил вам это уже не раз... и, наверное, буду говорить всю свою жизнь.
Она подняла взгляд — в его глазах отражался мягкий огонь свечи, и что-то ещё, глубже, теплее.
— Знаете, почему я начал писать картины? — спросил он вдруг, не отводя взгляда.
— Почему же? — её голос дрогнул, будто боясь нарушить эту тишину между ними. Он чуть улыбнулся, но в улыбке было больше грусти, чем радости.
— Потому что хотел найти хоть немного света в этом... мрачном мире. Хотел запомнить хоть одну минуту красоты, чтобы не забыть, ради чего стоит жить. Но где бы я ни был, что бы ни писал — ничего не сравнится с вами. Я и не подозревал, что всё, что искал...это были вы.
Он говорил искренне, без тени фальши, и в этих словах было что-то опасно правдивое — то, чего не ждёшь услышать, когда любить нельзя. Элоиза почувствовала, как в груди сжалось — не от страха, а от той сладкой боли, что рождается вместе с любовью. Она опустила взгляд, стараясь скрыть смущение.
— Вы говорите слишком красиво, месье, — прошептала она, и всё же её улыбка выдала то, что сердце уже не слушалось разума.
— Может быть, — мягко ответил он. — Но я говорю правду.
Некоторое время они молчали. Слышно было только, как течет фонтан — равномерно, будто меряя секунды их тайного вечера. Потом Элоиза нарушила тишину.
— А каким было ваше детство, месье?
Он приподнял бровь, будто вопрос удивил его.
— Моё детство? — переспросил он и усмехнулся. — Обыкновенным. Я был непоседливым мальчишкой: лазил по деревьям, пачкал новые ботинки, мучил гувернёров своими вопросами. Вечно что-то творил или чудил.
Его глаза оживились, и в голосе появилась лёгкость воспоминания.
— Любил верховую езду. Коней, ветер, дорогу... свободу. Но однажды я упал, я вам это вроде уже рассказывал, и сильно повредил бедро. Врач сказал, что больше нельзя заниматься верховой ездой. Затем я просто сел и начал рисовать. Мне казалось, если я не могу мчаться по миру — я буду его писать.
Он рассмеялся, вспоминая:
— Матушка, конечно, была в ужасе. Говорила, что наследнику рода не к лицу пачкать руки краской. Но потом... смирилась. Думаю, просто устала бороться со мной.
Элоиза слушала его, ловя каждое слово, словно оно было редким звуком музыки. Она представила мальчика — взъерошенного, упрямого, с глазами, полными мечтаний.
— Вы, должно быть, были ужасом для своих родителей, — тихо улыбнулась она.
— О да! Особенно после того случая, — он прищурился, — когда я и мой друг перебрали вина и решили поспорить, кто сможет дойти до городского фонтана с завязанными глазами.
— Что же было потом? — спросила она, едва сдерживая улыбку.
— Я проснулся прямо в фонтане. Полностью одетый. На меня смотрели люди, а я не мог понять, кто я и где. Друг исчез — умный малый, сбежал первым.
Элоиза прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться слишком громко.
— Это ужасно... и ужасно забавно, — прошептала она, стараясь не издать лишнего звука. Габриэль засмеялся вместе с ней — тихо, чтобы их никто не услышал. Его смех был глубоким и мягким, он будто согревал воздух вокруг. В ответ Элоиза решилась рассказать несколько историй из своего детства — как они с Софи однажды украли вишни из монастырской кухни, или как она пряталась от старшей сестры монастыря в колодце, притворившись призраком. Он слушал внимательно, с лёгкой улыбкой, но в его взгляде было не только веселье — там была нежность, почти благоговение. Ему нравилось слушать её смех, смотреть, как оживают её глаза, когда она вспоминает прошлое. Так проходили день за днём — тихие, осторожные, полные светлой тайны. Днём Элоиза и Габриэль почти не разговаривали. Лишь редкие, будто случайные встречи в коридоре, когда она сопровождала Камиль, или мгновения в саду, когда их пути пересекались у аллей жасмина. Тогда их взгляды цеплялись друг за друга всего на долю секунды, и этой секунды хватало, чтобы сердце у обоих пропустило удар. Но стоило поместью погрузиться в сон, как их мир оживал. Они встречались в разных укромных местах — в полутёмной оранжерее, в маленькой беседке за прудом, в библиотеке между высоких шкафов. Они долго разговаривали, смеялись, иногда дурачились, словно были двое подростков, а не люди, разделённые целой пропастью социальных условностей. Они писали друг другу письма. В каждом — дыхание ночи, ожидание следующего прикосновения, признания, которые днём они не смели бы произнести вслух.
«Как я скучал...»
«Ваша улыбка не выходит у меня из головы...»
«Вчерашняя ночь была прекрасна...»
Эти слова Элоиза перечитывала до тех пор, пока бумага не начинала пахнуть её теплом. Однажды, когда Элоиза направлялась на очередную встречу с Габриэлем, в коридоре она столкнулась с Мари. Та, сонная, растрёпанная, шла в туалет и едва не вскрикнула.
— Элоиза? — прошептала Мари, щурясь в полумраке. — Ты ещё не спишь... в такое время?
Её взгляд опустился на платье Элоизы.
— Ты всё ещё в одежде?! Если мадам тебя увидит...
— Мари, пожалуйста... — тревожно выдохнула Элоиза и схватила подругу за руки. — Прошу тебя... никому не говори.
Мари нахмурилась, но в её глазах сразу промелькнуло понимание.
— Куда ты идёшь? Неужто... на тайную встречу с...
Элоиза не дала ей договорить — мягко прикрыла ладонью её рот, быстро оглянувшись по сторонам. Сердце стучало так громко, что ей казалось, его слышит весь уснувшое поместье. Она молча кивнула.
— Да, — шепнула она, убирая ладонь. — Я потом всё расскажу, только не сейчас.
Мари кивнула в ответ, глаза её округлились и потеплели. Они быстро обнялись.
— Пожалуйста, будь осторожна, — прошептала Мари.
— Обещаю, — улыбнулась Элоиза и, скользнув мимо подруги, исчезла в темноте коридора. На следующий день за обедом она всё рассказала Мари от начала до конца — от первой встречи до последних писем.
— Я знала! — воскликнула Мари тихим, но взволнованным шёпотом. — Я ведь видела, как вы смотрите друг на друга!
Элоиза смущённо улыбнулась, покраснев до ушей, словно её только что поймали на чем-то почти неприличном.
— Прости, что не рассказала раньше. Мне было страшно... вдруг кто услышит.
— Перестань, Элоиза. — Мари взяла её за руку, мягко сжав. — Я никому ничего не скажу. Если будут проблемы — я первая тебе помогу.
— Спасибо тебе... моя хорошая. — прошептала Элоиза и крепко обняла подругу.
***
Шли дни.
Тёплые, дрожащие от надежды ночи сменяли молчаливые, долгие дни. Элоиза и Габриэль по-прежнему встречались тогда, когда всё поместье погружалось в сон. Лишь тогда они могли дышать свободно. Лишь тогда им позволено было быть собой. В эти ночи они говорили обо всём — о прошлом, о том, что оставило в их сердцах раны; о будущем, которое рисовали так осторожно, будто боялись вспугнуть собственные мечты. Они представляли город у моря, где можно просыпаться без страха, что кто-то услышит их шёпот. Где окна по утрам открываются навстречу солёному ветру, а вечерами они гуляют по набережной, держась за руки, не пряча этого от мира. Часто речь заходила о детях — о тех, которых пока не существовало, но которых оба уже любили.
— У нас будет целый дом смеха, — смеялся Габриэль, переплетая свои пальцы с её. — Я всегда мечтал о большой семье...
— И я, — тихо признавалась Элоиза, и в её глазах загоралась тёплая, почти сияющая нежность.
Габриэль обещал ей всё, что мог обещать мужчина, чья судьба принадлежала не ему одному. Обещал, что будет бороться. Что найдёт выход. Что их будущее — не только мечта, но и цель. Она слушала, и сердце её дрожало от счастья и страха одновременно. Когда месяц подходил к концу, пришла пора семье Мерсье отправляться в Париж. Камиль бегала по дому в поисках забытых вещей, Генриетта давала распоряжения слугам, Огюст проверял документы и письма. А Габриэль уже всё больше погружался в дела семьи, словно заранее готовился к тому, что ему придётся взять на себя больше, чем он хотел.
Он сам составлял отчёты, просматривал счета, ездил на винодельню, где рабочие уважительно склоняли перед ним головы. Он стал серьёзнее, собраннее — но только днём. Ночами он по-прежнему смягчался рядом с Элоизой. В день отъезда Габриэль стоял во дворе. Солнце уже не палило так, как в начале августа — оно стало мягким, почти осенним.
— Матушка, я приеду чуть позже, — сказал он, когда Генриетта подошла ближе. — Мне нужно решить кое-какие дела перед отъездом.
Генриетта прищурилась — её взгляд, холодный и цепкий, словно хотел проникнуть в голову сына.
— Что-то не так на винодельне? — спросила она ровно. Габриэль покачал головой.
— Нет, там порядок. Просто заметил ошибку в отчётах, хочу проверить лично. Я буду в Париже завтра утром. — Он слегка улыбнулся, взяв руки матери. На мгновение её глаза смягчились — как зимний лёд, потрескавшийся под первым лучом солнца. Но почти сразу этот лёд вновь затянулся.
— Хорошо, — сказала она сухо. — Но прошу, не опаздывай. Ты знаешь, как твоя бабушка относится к этому.
Он лишь кивнул. Генриетта села в карету. Камиль крепко обняла брата, прошептав ему что-то на ухо, и тоже взобралась внутрь. Огюст занял своё место последним. Карета тронулась, подняв лёгкое облако пыли, и медленно скрылась за воротами поместья. Габриэль остался стоять во дворе, глядя на уходящий путь. Солнце касалось горизонта, воздух стал чуть холоднее, и в этом вечернем спокойствии было что-то предвестное. Он вдохнул глубоко.
Первый месяц осени был совсем близко. Осень — вместе с возвращением Селин. Осень — вместе с объявлением помолвки, от которой он чувствовал лишь тяжесть и удушье. Ему надо было спешить.
Время ускользало, а план, который он так долго продумывал, должен был стать реальностью — иначе он потеряет её.
***
Когда Элоиза вернулась из церкви, в поместье царила почти нереальная тишина. Она закрыла за собой тяжелую дверь и замерла, чувствуя, как легкий сквозняк коснулся щёк.
Тишина была не просто пустой — она была непривычной, чужой, гулкой. Ни шороха, ни смеха служанок, ни шагов лакеев, ни запаха готовящегося ужина.
Куда все пропали? — тревожная мысль мгновенно вспыхнула в голове. Она медленно прошла к кухне, обхватив ладонью серебряный крестик на шее. Пусто. Чистые столы, аккуратно сложенные полотенца, потухшая печь.
По коридорам — та же странная пустота, будто весь дом выдохнул и замер.
Неужели... все уехали?
От этого предположения внутри стало тепло и страшно одновременно. Снаружи вечерний свет заливал сад мягким золотом. Она поднялась в свою комнату, сжимая в пальцах подол платья — почему-то ей казалось, что тишина следила за каждым её движением.
Когда она вошла, её взгляд сразу упал на стол. Там, аккуратно, почти трепетно, лежал конверт, перевязанный тонкой полоской шелка. Она почувствовала, как сердце поднялось в горло, будто хотело выбежать раньше неё.
Губы сами собой дрогнули в улыбке — такой, которую она показывала только ему. Она прикоснулась к шелку, развязала, развернула письмо. Почерк Габриэля был узнаваемый, ровный, нежный.
«Я буду ждать тебя в своих покоях, моя любовь. В шесть.»
Элоиза вскинула взгляд на часы на столе — стрелка, как назло, уже подходила к черте шести. Она ахнула, будто опоздала на встречу собственной судьбы. Быстро спрятала письмо в сундук — туда, где хранила все его письма, как самые драгоценные тайны — и потянулась к платьям. Пальцы дрожали. Она выбрала самое красивое — неброское, но подчеркивающее её талию и мягкость кожи. Сбросила с себя дорожную одежду, переоделась, сняла платок. Локоны чуть распались, и она аккуратно поправила их перед зеркалом. Её отражение смотрело на неё взволнованными глазами — слишком сияющими, чтобы прятать их.
— Дыши... — сказала она себе, но сердце колотилось всё громче. Она вышла в коридор и сделала несколько шагов, почти не чувствуя пола под ногами. Каждый шаг звучал в пустоте, как удар её пульса. И вот — она уже стояла перед дверью в покои Габриэля. Дверь, которую боялась и желала открыть больше всего на свете. Её рука поднялась, дрожащая, но уверенная — потому что за этой дверью ждал он. Человек, ради которого она впервые в жизни готова была на всё.