Мактуб

========== Глава 3 ==========

Комментарий к Глава 3

https://vk.com/wall593337655_259

https://vk.com/wall593337655_262

https://vk.com/wall593337655_260

Яркое, полуденное солнце пытается заглянуть через тонированные стёкла белого Mercedes-Maybach, что катится по проспекту Рум-Корнише, и молодой омега внутри люксовой машины, всё равно щурится, словно лучи падают на его дивное лицо. Рядом сидит другой омега, чьи каштановые локоны свободно рассыпаны по плечам, а синие глаза горят счастьем. И от чего больше сердце распирает — от того, что везёт своего прекрасного зятя в новый дом или от невероятного чувства, что разливается в крови, стоит подумать об одном молодом альфе, он пока не может понять.

— Чимини, я рад, что ты вошёл в нашу семью, и я введу тебя в твой новый дом. Вернее, не очень новый — там жили и наши покойные родители, да прибудут их души в Раю, и наши дедушки, а теперь глава дома наш дядя — Ким Алим.

Чимин молчит, лишь улыбается смущённо своему новому родственнику, ибо говорить, что тоже счастлив жить в новом доме, он считает лицемерием.

— Нас встретит Зухра — старшая омега нашего дома, — продолжает Тэхён. — Она главная в хозяйстве и дядя Алим доверяет ей полностью. Я даже не смогу сказать, сколько лет Зухра живёт в нашем доме, наверное, всю жизнь! — смеётся молодой омега. — И не бойся ничего, я буду рядом! А мой брат, самый лучший альфа на земле! Нет никого благороднее и честнее, мужественнее и добрее его!

— Я знаю. Мой супруг удивителен! — вырывается у юноши, что тут же покрывается розовыми пятнами, а улыбка Тэхёна становится ещё шире.

Чимин бросает свой взгляд через лобовое стекло, где впереди них едет чёрный BMW s8, почему-то чувствуя альфу внутри. Утром он проснулся весь окутанный сандалом, и запах всё ещё хранится на нём, а взгляд, которым встретил его альфа, до сих пор стоит перед глазами.

Машины подъезжают к большому дому, где громко играет музыка, и все её жители вышли встречать нового члена семьи. Ритмичные мелодии барабанов и оглушительные улюлюканья омег, захватывают юношу, затягивая в невообразимо яркий хоровод.

— Это Зухра, — шепчет Тэхён, когда к ним подходит немолодая, но очень приятная лицом женщина, с пышными формами, одетая в тёмный вышитый кафтан, а в её руках платок. Чимин вспомнил, что это она утирала ему слёзы на свадьбе, и смотрит на неё с благодарной улыбкой.

— Добро пожаловать, сынок! Сделай первый шаг через порог, и освети своим прекрасным ликом наш дом! Да свершится воля Всевышнего, и да придёт неиссякаемое счастье в этот дом вместе с твоим первым шагом! — омега накидывает белый шёлковый платок на голову юноши, подвязывая на затылке, и оборачивает широкий край через плечо. — Идём сынок, пора знакомиться с домом! — и замужнего омегу ведут под песни и пляски, вокруг дома, беспрерывно осыпая его лепестками роз и словами благословения.

Трижды Чимина проводят вокруг большого и красивого дома, а Тэхён и Зухра наперебой рассказывают какой куст кем посажен, кто вырастил это дерево, кто из предков собственноручно выложил пруд с лилиями, когда была поставлена резная беседка, увитая глицинией, а Чимин смотрит и слушает улыбаясь и кивая, любуясь прекрасным садом, не таким, как у него дома — созданном руками умелых ландшафтных дизайнеров и архитекторов, а возведённый с душой и любовью каждого, кто здесь жил.

— Этот сандал посадил Намджун, — любовно рассказывает Зухра, — а инжир рядом — господин Алим, он когда-то пах им! — улыбается женщина. — И если на то будет воля Всевышнего, настанет день когда сын господина Намджуна, ваш сын, тоже посадит своё дерево в этом саду! И я увижу это, своими глазами, — растроганно шепчет Зухра.

— Аминь! — хором проносится среди омег, и Чимин машинально присоединяется к общему пожеланию, осознавая, что пожелал то, что не сбудется никогда.

Намджун смотрит с балкона, в тени вьющейся дикой розы, вдыхая аромат лишь отдалённо напоминавший запах прекрасного омеги, что сам, словно дивный цветок, стоит в саду их дома. Злость всё ещё держит его — и на омегу, и на его родителей. В глазах альфы именно они виноваты в том, что произошло — обманули его, отдали того, кто влюблён в другого. Но обида захлёстывает мужчину от понимания, что, скорее всего, альфа был выбран меж претендентов, из-за его богатства, а не из-за других качеств. О, если бы можно было вернуть время вспять, и отказаться от помолвки и свадьбы, не лишать счастья омегу, и самому не знать этой боли в сердце.

— Намджун, спускайся и приведи ко мне своего супруга. Дай взглянуть в его чудные глаза, — голос Алима раздаётся неожиданно, и Намджун чуть вздрагивает, понимая, что придётся изображать счастливого мужа перед родным человеком, обманывать его, и этот грех нужно отмаливать у Всевышнего, а дядя простит.

Чимин всё ещё улыбается, находясь в плену счастливых глаз и улыбок, окружающих его омег, и неосознанно улыбается своему мужу, словно он действительно счастливый супруг, когда Намджун берёт его за руку, притягивая к себе, и целует мягко в лоб.

— Добро пожаловать! — шепчет альфа, волнительно проводя по платку на голове. — Идём, дядя поприветствует тебя тоже.

Чимина ждёт подарок от старшего — невероятно красивый шёлковый платок и золотые украшения, да и каждый, кто живёт в доме, одаряет его подарком. Но новый подарок от мужа взволновал его — нежное в исполнении, золотое кольцо с искрящимся изумрудом и каплями бриллиантов, что тот надевает сейчас на его безымянный пальчик. И вновь улыбка освещает прекрасное лицо омеги — Чимин счастлив, а о причине своего счастья он не расскажет никому.

Весь день не утихает праздник в доме Ким Алим — все соседи и близкие родственники пришли поприветствовать супруга Намджуна, и каждый одаривает подарками и тёплыми словами, а Чимин, как принц на троне, сидит на мягкой софе среди пышных, пёстрых подушек, принимая всё внимание благодушно.

Омеги отдыхают отдельно от альф, для них подаются другие танцы и угощения, и снова приглашён прекрасный Аше, что извивается под ритмы барабанов в ярких нарядах. Среди общего веселья и радости, Чимин, почему-то чувствует себя легко и свободно, словно он на самом деле счастливый новобрачный, и все лица, окружавшие его, не вызывают ни раздражения, ни страха. Зухра бесконечно добра и внимательна, всё время интересуется, удобно ли ему, хорошо ли. Подкладывает на блюдо ароматные куски мяса и подливает вкусный чай, хоть прислуга и суетится вокруг. Как можно не улыбаться, и не подставлять щёки для поцелуев, и не отвечать на объятия. А Тэхён просто душит своими объятиями, и всё пытается выскочить на ковёр и станцевать с Аше и его одалисками, но лишь вызывает всеобщий смех и ещё большее веселье. Иногда и Чимину хочется подскочить и закружиться в танце, выражая свою радость, но смущение берёт верх, да и праздновать ожидающую его свободу неприлично.

— Чимини, сынок, ты ведь тоже халиджи{?}[Халиджи — особый стиль восточного танца.]?! Господин Алим хвалил твои танцы и твой талант, — Зухра смотрит добрыми глазами, мягко проводя по белому платку.

— Да. Мой отец сам обучал меня и нанимал лучших учителей. И я люблю танцевать. Всевышнему было угодно, чтобы моя любовь к танцам нашло воплощение через моё искреннее желание, дарить радость и красоту движений, — лицо юноши светится, когда он рассказывает о своём любимом занятии.

— Устроим праздник для тебя, сынок, где будем только мы — омеги нашего дома, и ты станцуешь для нас! Доставишь нам невыразимую радость! — мечтательно шепчет женщина.

— С удовольствием станцую, моя госпожа.

— Ой, какая я тебе госпожа?! Зухра! Просто Зухра!

— Зухра! — легко кивает юноша, и полы шёлкового платка чуть съезжают с плеча и он поправляет их.

Сегодня вечером, его муж должен снять с его головы этот платок, тем самым, принять его в своём доме. Волнующие мысли накатывают на юношу — они снова будут одни, как поведёт себя Намджун, и не пожалел ли он о своём решении? Но все волнения исчезают в миг, когда улыбающийся Тэхён, вскакивает и начинает танцевать в круге, вновь вызывая хохот и шутки омег.

— Чимини! Это для тебя! — кричит юноша сквозь шум барабанов и скрипки, угловато дрыгая бёдрами, но грациозно расправляя руки, выкручивая кисти и улыбаясь так счастливо.

Чимин и сам присоединяется к общему веселью, смеясь, но вспомнив, что он всё же молодой супруг, едва переступивший порог дома, скромно прячет улыбку за ладонью, опуская искрящийся взгляд.

*

Намджун снова затаился, и снова смотрит на своего супруга, у решётчатого деревянного проёма, отделяющего омежью часть дома. Ноги сами тянут, и сердце выбивает рваный ритм, то замирая, то прыгая бешено, похлеще барабанов. И сейчас, когда он видит прекрасного омегу в белом платке, ярко улыбающегося в объятиях Зухры, альфа понимает, что более желанной картины для своего сердца он не видел.

Почему он счастлив? Чему радуется? И ответ в очередной раз разбивает сердце альфы — потому что это ненадолго, не навсегда, не по-настоящему... и он временный муж.

— Намджун? — шейх, что только что прибыл на праздник друга, окликает его. — Поздравляю, мой дорогой брат! Да не покинет счастье твой дом!

— Благодарю, Хосоки. Добро пожаловать! Как Юнги? Он не с тобой?

Шейх улыбается натянуто, опуская взгляд:

— Нет. Он отдыхает пока. Трудный перелёт и переутомление, заработался он у нас! Пусть отдохнёт, полежит, а потом мы вместе посетим твой дом ещё раз.

— Прости, я не смог уделить времени ни тебе, ни ему вчера вечером.

— Ну что ты?! У тебя вчера была свадьба, и кроме прекрасного супруга, твоё время и не должно было достаться больше никому. А я смотрю, что до сих пор твоё внимание приковано лишь к нему — не налюбуешься? — тихо посмеивается Хосоки.

— Да, — выходит чуть грустнее, чем нужно, и Намджун улыбается одними губами. — Идём к гостям, мой дорогой брат, — но шейх не спешит, слегка переминается с ноги на ногу, поправляет несуществующие складки кандура и делает то, ради чего пришёл сюда — дышит... дышит ароматом омеги, вдыхает шоколад, а смотреть он не имеет права — это не его дом, и это не его омеги.

Резная, деревянная дверь резко распахивается, и музыка, доносящаяся из комнаты, становится громче, как и весёлые голоса омег.

— Хосоки! — бархатный голос, самый желанный для шейха, доносится до его ушей, заставляя трепещать сердце. — Мой дорогой брат, добро пожаловать! — Тэхён уже стремительно подходит, раскрывая руки для объятий, а следом за ним выскакивает служанка, сопровождая его.

— Здравствуй, Тэхён, — волнуясь, улыбается шейх. — Как ты узнал, что я здесь?

— Я почувствовал тебя, Хосоки! — не подумав, выпаливает омега, и сам чуть смущается. — То есть... почувствовал... аромат. Чонгук с тобой? — искрит синевой глаз омега.

— Н-нет... он улетел час назад. Срочные дела, — пытается оправдать младшего брата Хосоки, хотя прекрасно знает, что за «срочные дела» у Чонгука.

— Улетел? — очевидно расстраивается омега. — Он ничего не говорил, даже утром.

— Думаю, он постарается прилететь как можно раньше, — шейх не обманывает, лишь высказывает свою мысль, а о том, что его младший брат никогда и ни для кого не старается, и ни о ком не думает, он предпочитает умолчать. — Вы празднуете? Как себя чувствует супруг Намджуна? — шейх всё ещё не отходит, хотя его друг послушно ждёт, и Хосоки уверен — Намджун всё ещё любуется своим омегой.

— Хвала Всевышнему, он чувствует себя замечательно — он счастлив! — неосознанно обхватывает руки альфы юноша. — И я так рад этому. О, Всевышний, пусть они будут счастливы!

— Аминь! И ты будь счастлив, Тэхён! — Хосоки тонет в синеве этих глаз, тонет в голосе, теряет себя, и совершенно неконтролируемо и незаметно, потирает запястья юноши, метит своим запахом неосознанно. Он опоминается лишь когда чувствует, что омега делает тоже самое. Громкий кашель служанки за спиной заставляет вздрогнуть юношу, и он моргает, отмирая.

— Как Юнги-саби? Ему уже лучше? И что это с ним вообще было? — чуть тише спрашивает Тэхён.

— Всё хорошо. Тебе не нужно об этом думать, — уклончиво отвечает альфа.

— Брат? — омега окликает замершего у окна Намджуна. — Может мы навестим Юнги-саби?

Альфа отмирает, отводя взгляд от дивного лица своего супруга.

— Думаю, это возможно. Завтра поедем.

— Намджуни? Могу я попросить пока не навещать его. Не будем беспокоить его, прошу...

— Хорошо, — соглашается Намджун, кивая медленно. — Тэхён, возвращайся к омегам. Идём, Хосоки, посидим и отпразднуем с дядей Алим.

*

Ближе к ночи омеги проводят Чимина в их с мужем покои, что полностью пропахли сандалом, и состоят из трёх комнат — гостиной, спальни и гардеробной. За гардеробной находится небольшая ванная, выложенная традиционной плиткой с колоритным принтом. Повсюду в комнатах свечи и драпировка яркими, но прозрачными тканями. Здесь нет дизайнерской мебели, ни красного дерева, ни слоновой кости, ни позолоты, но едва Чимин ступает в спальню, уют и покой обволакивают его. Когда вслед за ним входит Намджун, он мягко улыбается ему, склоняясь в приветствии.

— Господин... спасибо за радушный приём. У Вас прекрасный дом, и обитатели его прекрасные люди. Да не иссякнет счастье в нём!

— Благодарю. Тебе понравился праздник? Зухра его устроила для тебя.

— Очень, — так же с улыбкой смотрит юноша. — Вы были рядом? Альфы тоже праздновали?

— Да. Мы были в общей гостиной. Дядя его устроил.

— Я чувствовал Вас близко, господин... странно.

— Меня зовут Намджун, я же уже сказал, — с лёгким раздражением говорит альфа, но продолжает более мягко: — Тебе нужно отдохнуть, эти два дня были трудными, — и альфа разворачивается, чтобы выйти.

— Вы не снимете с меня платок, гос... Намджун? — тихо шепчет юноша, на что мужчина оборачивается медленно, и так же медленно подходит.

Длинные, красивые пальцы мужчины, тянут за конец платка, а Чимин становится полубоком, чтобы альфе было удобнее развязывать его. Золотистые волосы, мягкой волной ложатся по плечам, а альфа замирает с платком в руке, оглушённый стуком собственного сердца. Он разглядывает нежный профиль, неосознанным движением убирая волосы с одного плеча на спину, открывая тонкую шею. Пальцы цепляют золотые серьги в ушах, смутно угадывая, что это один из его подарков, и почему-то в сердце маленькое тепло разливается от того, что омега надел их. Белая роза дурманит голову, белый платок обжигает пальцы и альфа понимает, что долго подле омеги быть ему нельзя. Он резко разворачивается, намереваясь уйти, но нежный голос снова останавливает его.

— Куда Вы уходите, господин? Где Вы будете спать?

— Здесь... в гостиной. Не беспокойся. Спокойной ночи, — и исчезает в проёме двери.

Диван в гостиной вовсе не для сна, а скорее предметом декора, с резными ножками, узкими подлокотниками, и уж точно не размера Ким Намджуна. Альфа ёрзает на скользком шёлке обивки, ворочается из стороны в сторону, декоративная подушка давит на шею, а стопы свисают с подлокотника. Через полтора часа мучений, альфа всё же засыпает, усталость сказывается и на нём, но в полудрёме в сознание настойчиво проникает сладкий аромат белой розы, и если бы не мягкое касание маленькой ладони к его предплечью, он продолжал бы думать, что это сон.

— Намджун, прошу Вас...

— Что, моя дивная роза? — как во сне шепчет мужчина.

Чимин смущён, но всё же продолжает:

— Прошу Вас, пойдёмте со мной на постель. Обещаю, я лягу на самый край, и не буду стягивать одеяло с Вас.

Намджун моргает непонимающе, но всё же осознаёт, что это не сон и чуть приподнимается на локтях, рассматривая омегу. Тот сидит на коленях перед диваном, одной рукой касаясь его, волосы, влажные после душа, перекинуты на одно плечо. На нём белая ночная сорочка без рукавов с прозрачной тесьмой на груди, а взгляд его полон тепла и беспокойства.

— Прошу Вас... — вновь шепчет омега, чуть кивая головой. — Диван не место для сна.

Намджун, как зачарованный, встаёт молча и идёт за омегой, и когда голова его опускается на мягкую подушку, то слышит, как с губ юноши, слетает вздох облегчения. Он, как и обещал, лёг на самый край, но не отвернулся, а смотрит сияющими глазами на мужа. Альфа снова, как под гипнозом, поворачивается к нему и тоже смотрит — на веер волос на подушке, на тонкую шею, на белеющие ключицы, на пальчики, что комкают край одеяла.

— Ваши комнаты так пахнут Вами, господин. Вам даже не нужно будет меня метить по утрам, — широко улыбается Чимин, всё так же смотря на альфу. — Вы давно здесь живёте?

— С пяти лет. Но я отсутствовал последние полгода, и до этого тоже много ездил в командировки, так что... я думал, что не будет стоять мой запах.

— Пахнет... — ещё тише шепчет Чимин и прикрывает глаза. Он засыпает медленно, всё так же не отворачиваясь, но потом распахивает глаза, что сияют беспокойством. — Намджун? Вы ведь не передумаете, правда?

Сердце альфы простреливает болью — всё это время, омега был счастлив от того, что скоро покинет его, покинет этот дом, его жизнь, счастлив от того, что избавится от него и уйдёт к другому.

— Нет. Не передумаю, — и мужчина видит, как дивные глаза засияли ярче и губы тронула нежная улыбка .

— Спокойной ночи. Да пошлёт Вам Всевышний добрые сны, — и юноша медленно переворачивается на спину, закрывая глаза, а мужчина так и остался застывшей статуей, смотря, как лунный свет мягко струится через окно, падая на край постели.

Сон покидает альфу, да и какое здесь может быть забвение, когда красота неземная лежит перед тобой в лунном свете, спит безмятежным сном, источая столь сладкий аромат. В этот самый момент Намджун понимает всю глубину своей глупости, на что он обрёк себя — на безумие! Быть рядом и не подходить, смотреть и не трогать, дышать и не сметь наслаждаться! Большей глупости, чем обещание данное своему супругу, он ещё не совершал! Выдержит ли его сердце эту боль, сможет ли тело вынести столь сладкую пытку? Как он будет сдерживать своё эго альфы, а после — торговаться со своей совестью и замаливать грех. Ведь обманывает не только родных, но в первую очередь самого себя — он любит его, покорён им, и повторись эта ситуация сегодня, ни за что бы не дал такого обещания! Но сказанного не вернуть, и всё, что остаётся альфе — смотреть на омегу... что не будет его никогда!

*

«Не будет моим никогда! Он не будет моим никогда!» — мысли сжигают сердце альфы, лишают разума, сковывают тело. Юнги сидит на полу, в свете лунного сияния и сходит с ума — где-то под этой луной, его омега в объятиях другого альфы, что дарит ему наслаждение и любовь! Ревность убивает его, ярость разрывается внутри, но тут же гаснет под волной горечи — он не имеет права ни на ревность, ни на ярость. Чимин чужой супруг, и любой ласкающий взгляд на него, любая чувственная мысль о нём — смертный грех, что отяготит чашу весов его совести перед Всевышним.

Аромат ореха пульсирует волнением — Хосоки всё время рядом, не уходит и не отходит. Сегодня, когда шейх вернулся из дома Кимов, Юнги показалось, что на нём был аромат омеги, но то был шоколад.

— Ты... меченный? Тэхёном?

— Случайно получилось, — чуть тушуется его друг, но сияние глаз выдаёт его.

— Из всех альф, кого я хотел бы видеть рядом с нашим маленьким омегой, я бы выбрал тебя, мой дорогой друг. Если твоё сердце говорит тебе, что это он — не смотри ни на кого и не думай ни о чём! Если совесть попытается заглушить родившееся в твоём сердце чувство, шепча, что омега родной брат Намджуна, и прикажет отступить, то посмотри на меня — человека, что упустил своё счастье. Думаю, решение твоё будет верным.

— Моё сердце горит, а мой зверь пленён — я в полной власти омеги, — пылко шепчет Хосоки, но продолжает с горькой усмешкой: — Да, боюсь, что меня уже постигла та же участь, что и тебя, Юнги! Он не принадлежит мне!

— Разве омега сосватан? Замужем? И то, что я заметил на свадьбе ничего не значит. Это не любовь, а лишь интерес и удивление, что человек, которого знаешь столько лет, может быть другим!

— Ты тоже заметил?! — шейх изумлённо вскидывает глаза, что цвета тёмного шоколада. — Значит, ты так же должен понимать, что меня останавливает не только то, что он брат Намджуна, но и то, что Чонгук мой собственный брат.

— Откуда ты знаешь, что испытывает Чонгук к Тэхёну?! Хоть раз он показывал серьёзность в чувствах к кому-то? Да я сам его придушу, если младший в очередной раз затеял игру. Тэхён и мой брат, которого я носил на руках и на своей шее, учил ходить и не выплёвывать кашу изо рта. Моё благословение с тобой, мой дорогой друг. Прошу — не тяни, не отказывайся, не отталкивай, не становись таким, как я!

Несколько долгих секунд молчания в ответ, и нерешительно спрятанные глаза, и всё же, шейх выдыхает:

— Я поговорю с Тэхёном. И если будет хоть крохотная искра в ответ, скажу Намджуну ждать сватов в свой дом.

Юнги улыбается широко, чуть выпрямляя спину и расправляя плечи, довольный услышанным:

— Спасибо, мой дорогой брат, ты доставил моему сердцу большую радость. Да благословит Всевышний замыслы наши и решение твоё!

— Аминь!

— В день сватовства я буду рядом с тобой, Хосоки!

— Ты окажешь мне честь! Хотел бы я тоже самое сделать для тебя, мой друг, — тихо говорит мужчина, и видя вновь темнеющее лицо Юнги, добавляет поспешно: — Брат, опомнись, умоляю, прошу... Выбрось из головы все мысли о нём. Я не буду говорить в сотый раз какой это харам, но прошу, подумай о Намджуне, каково ему будет узнать, что его самый близкий друг, его названный брат, грезит о его супруге! Поставь себя на его место! — и, видя, каким диким огнём загораются глаза Юнги, жалеет, что сказал не подумав.

— О, брат мой! Как бы я хотел поставить себя на его место! Быть им сейчас, в это мгновение! — и Хосоки видит, как дрожь проходит по осунувшейся фигуре альфы. — Смотреть на него столь близко, что дыхание смешивается, прикоснуться поцелуем к нежным рукам, а после, к сладчайшему из грехов — губам моего омеги...

— Замолчи, Юнги! Замолчи немедленно! О, Всевышний, прости его за мысли греховные! — шейх обхватывает руки альфы, что начинает раскачиваться, сидя на полу, словно от боли.

— Намджун сжимает в объятиях моего омегу уже вторую ночь, а впереди у них тысячи ночей! Что мне делать, Хосоки? Как забыть? Как пережить?

— Ты должен заменить его образ кем-то другим. Оглянись вокруг, возможно счастье ещё не потеряно, и ты найдёшь его рядом с другим омегой. Только так!

— Это не возможно...

— Возможно, мой друг! Пусть не сейчас, но потом. Твоё сердце сейчас рвётся от боли и горечи, но со временем, это пройдёт. И тогда ты обратишь свой взор на других. Помнишь того нежного омегу, что показывал тебе Чонгук на свадьбе? Чем не дивный цветок?

— Не хочу слышать ни о ком ничего. Но ты прав — я должен с этим бороться, иначе потеряю уважение к самому себе.

— Поспи, Юнги. Отдохни. Я скажу, чтобы тебе принесли успокоительное или, если хочешь, снотворное.

— Не нужно ничего из этого, Хосоки. Только... пусть принесут мне розу... белую, хоть одну!

— Юнги?

— Умоляю, брат... только один раз! Позволь задохнуться его ароматом этой ночью, утонуть в мечте своей, а завтра я отмолю свой грех. И больше не попрошу о таком.

Шейх молча уходит, крепко сжав его плечо напоследок. Через полчаса альфе вносят огромную охапку душистых, в полном раскрытии своего цветения, белых роз. Он медленно срывал нежные бутоны, сминал их пальцами, выдавливая пыльцу и сладкое масло, как одержимый вдыхал аромат, хоть и понимал, что аромат кожи омеги гораздо слаще. Ревность с новой силой накатывает, и злые, бессильные слёзы выступают на глазах. Пусть они не текут по щекам — он сильный альфа, и слабости не проявит, но отдастся своему безумию сегодня ночью. А завтра смоет этот грех покаянием... но простит ли он себя?

***

Шейх возвращается в свой белокаменный дворец, что возвышается в самом центре Хаббаса{?}[Хаббас — центральный район Касабланки, где расположены королевская резиденция и главная мечеть.], откуда видны подсвеченные в темноте, стены королевского дворца. Он задумчиво проходит по пышно украшенному двору, мимо фонтанов, искрящихся брызгами в свете фонарей, мимо бассейнов, усыпанных лепестками роз, проходя по террасам, драпированных тканями, колышущихся на лёгком ветру ночи. Его сопровождает Джин, что смотрит внимательно, не по сторонам, а на него, словно пытается понять, о чём так сильно задумывается старший шейх.

— Господин! — склоняется перед Хосоки главный евнух. — Не желает ли мой господин уединиться с одним из наложников гарема? Или подготовить Вашего фаворита — Шейла?

— Не сегодня, — отрезает шейх сразу, движением руки отсылая евнуха.

У дверей в его покои ожидает главный сокольничий.

— Шейх ибн Саиди, прибыли соколы, что Вы заказывали из Аль-Маркада, желаете взглянуть?

— Да, непременно, — тут же разворачивается в противоположный конец террасы.

Перед ним распахивают белые, резные двери в комнату, внутри которой, на специальном насесте сидели, привязанные за лапку тонкими цепями, два серых сокола, с чёрной холкой и такими же вкраплениями на кончиках перьев и хвоста. Шейху одевают специальную перчатку до локтя, и Хосоки подносит запястье к птицам, призывая сесть к нему на руку.

— Ваши сапсаны, господин, — сокольничий вновь кланяется. — Документы проверены. Их родина Чехия. В соколином центре полгода, господин. Цена каждого сто четырнадцать тысяч долларов. Вы довольны?

Хосоки доволен, птица послушно расправляет крылья, при каждом подбрасывании, показывая всю красоту и грацию, и оглашает комнату хищным вскриком.

— А это Ваш белый кречет, — и шейху подносят сидевшего на ручном насесте белого сокола. — Его Родина Камчатка, что в Российской Федерации. В центре находился лишь два месяца, это минимум того времени, что могли держать его там. Цена четыреста тысяч долларов. Вы довольны, господин?

— Более чем, — улыбается шейх, подбрасывая птицу, любуясь белоснежным оперением. — Посмотри, Джин! Он великолепен! Трудно найти такое завораживающее сочетание хищной красоты, свободы и грации!

— Да, господин, он великолепен, — нотки скептицизма проскальзывают в голосе главы охраны, ибо он не разделяет особой радости от столь бессмысленной, по его мнению, траты бешенных денег.

— Отправьте их утром во дворец отца — султана Саиди, в Оазис, — кивает шейх главному сокольничему.

— Непременно господин, — и за альфой закрывается дверь.

Хосоки вновь задумчив, и взгляд его застывший, а ноги идут по инерции. Не может он не думать об обещанном его другу разговоре. Волнение накатывает и сердце бьётся под горлом, стоит подумать мужчине о том, что озвучит свои чувства перед прекрасным юношей. И ему, сильному и мужественному альфе, становится страшно, ибо надежда столь мала, а любовь через край! Но всё же, он признается. Возможно, услышь его Тэхён, тот взглянет на мужчину по-другому, не как на брата, а как на альфу.

— Вы чем-то обеспокоены, господин Чон? Мне стоит принять какие-нибудь меры? — тихий и плавный голос главы охраны затекает в уши, заставляя опомниться.

— Всё в порядке. Не о чём беспокоиться. Да, на следующей неделе снова визит в дом Кимов. А завтра, как и запланировано — вылетаем в Малайзию.

— Будет сделано, господин, — чуть склоняет голову бета. — Если позволите, я возьму выходной в конце недели. Меня заменит Закир.

— Хорошо. Отдыхай, Джин.

— Спокойной ночи, господин Чон.

— Доброй ночи, — и шейх исчезает в полумраке комнаты.

Его покои великолепны — слоновая кость и позолота, шёлк и бархат. Его кровать огромна — резные столбы красного дерева, лёгкий балдахин из органзы и шёлка, а покрывало белее снега на горных вершинах. Но что ему эта красота и великолепие, если нет рядом дорогого сердцу человека. Нет сияния синих глаз, нет каштана локонов по подушке и голоса тягуче-медового, чтоб шептал на ушко нежные слова любви. Руки скручивает от желания обнять омегу, губы горят от жажды поцелуя, но всё, что остаётся альфе, это уткнуться носом в собственные запястья, столь неосознанно меченные запахом омеги, и дышать... дышать до разрыва лёгких, шепча имя, высеченное теперь на его сердце «Тэхён!..».

*

Юноша мечется по постели, нет ему покоя — он уехал, не сказав ни слова! А может и сказал, может и звонил, или сообщение прислал, а телефон забрал брат! Ох, он сам виноват — не терпелось сообщить всему миру о шикарной свадьбе Ким Намджуна, а противный Хэсан спалил его, заблокировал соцсети, лишил шикарного гаджета... Но не это важно! Важно то, что омегу разрывает от чувства... непонятного, необъятного, немного тревожного чувства — что с ним, что с его сердцем? Стоит закрыть глаза, и он падает в чёрные омуты больших глаз альфы, его насмешливой, и одновременно такой нежной улыбки, а голос до сих пор вибрирует в голове — «Потому что самый красивый омега в зале, это ты, Тэхёни!», «И я тебя... обожаю».

Он ёрзает, слегка дрожит на гладком шёлке покрывала, потому что снова вспоминает — теплоту ладони, что коснулась его плеча, аромат гвоздики, что сбивала с ног терпкой сладостью! Аромат... Тэхён принюхивается — снова орех пробирается до конца лёгких. И что только не делал омега — мыл в душе, тёр под струями горячей воды, мазал нейтральным кремом, а аромат Хосоки всё ещё на нём, и не сходит никак, словно он его навек пометил. Ох и досталось ему от Зухры, этот веник по спине он долго будет помнить. И что за неведомая сила заставила его выскочить из омежьей гостиной к альфе, он и сам понять не может. А уж больше стыда, как после того, что пометил шейха, юноша ещё не испытывал.

На своё собственное удивление, Тэхён засыпает быстро, не осознавая, что ткнулся носом в собственное запястье, и лёгкий аромат ореха успокаивает ритм сердца и слипает глаза. И, возможно запах виноват, а возможно, что-то другое, но засыпающий юноша, шепчет имя мужчины... имя шейха.

***

Чёрная, тонированная машина подъезжает к одиноко стоящему небольшому домику — здесь все дома такие: невысокие, на большом расстоянии друг от друга, с живой изгородью колючих кустов акации. Такие домики часто снимали одинокие альфы, скрываясь ото всех на время гона. Наверное, только цветущая акация может перебить сильный запах, что стоит в этом отдалённом районе — запах гона альфы.

Мужчина выходит из машины медленно, словно думает, не сесть ли обратно. На дворе ночь — тёплая, как молоко, лунная, как на свидании, и мужчина сам, как принц из сказки, красив до невозможного. Он всё ещё в раздумьях, но медленно идёт к воротам, что не заперты, а дальше — по небольшому двору, с крохотным фонтанчиком и обилием зелени той же самой акации. Он ещё может повернуть обратно, сесть в машину и уехать, словно тут его и не было, и возможно, мужчина так бы и сделал, но появившийся в настежь распахнутых дверях другой мужчина, заставляет замереть на месте. Он и в первый раз был сражён в самое сердце этим мужчиной, а сейчас просто убит наповал — хозяин дома обнажён... полностью! Кожа, в лунном свете, мерцает матовым серебром, мышцы под ней бугрятся и переливаются силой. Широкая, округлая грудь с тёмными ореолами сосков, рельефные ноги, а что меж них — мужчина старается не смотреть. Но красота мужского тела меркнет перед огнём серых глаз, что в лунном свете сияют, словно звёзды.

— Иди ко мне! — просит, почти приказывает стоящий в дверях альфа.

— Ты ведь помнишь о своём обещании? — с лёгкой улыбкой спрашивает гость, делая первый шаг.

Альфа ждёт, когда будет сделан последний шаг, и, дождавшись этого, сгребает гостя в тиски объятий, зажимая между стеной и собой.

— Ты... мучал меня, все эти два дня. Твоё лицо, твоя улыбка, глаза твои передо мной, словно наказание. Никогда ещё моё тело не жаждало омегу, как тебя.

— Я не омега...

— Ты мой омега! Поэтому ты чувствуешь меня. Поэтому пришёл!

— Чувствую... — после недолгой паузы, признаётся гость, — и пришёл.

Оба тянутся друг к другу в жадном поцелуе, обхватывая ладонями лица, сбивая дыхание в миг.

— Джин! — шепчет альфа, оторвавшись от сладких, алых губ.

— У нас один день и две ночи. Не нужно терять время на разговоры.

Его подхватывают с глухим рыком под бёдра, и сам он оплетает своими длинными ногами, поясницу альфы. Джин раздевается в четыре руки — он сам тянет рубашку с плеч, а с него стягивают брюки. Не срывают, а снимают жадно — расстёгивают пуговицу, и тут же проводят по коже широкой ладонью, стягивают ткань, и припадают горячими губами к телу. Его утягивают на большую лежанку, покрытую одноразовой простынею. Полог лежанки укрыт лёгкими тканями балдахина, и ветер от белых лопастей потолочного вентилятора, колышет их мягко.

Джин чувствует, как его обнюхивают всего, лижут языком изгиб шеи.

— Пахнешь... сладко. Ты пахнешь ароматом Рая! Джэнэт... мой Джэнэт!

Его снова целуют напористо, лишая воздуха, лишая разума, мыслей. Спиной он чувствует прохладу ткани, колени раздвинуты широко — он ждёт альфу.

— Хэсан! — томный взгляд ореховых глаз из-под длинных ресниц лишает альфу последних остатков разума. — Возьми меня в свой Рай. Я желаю этого, с первого момента, как увидел тебя.

Пальцы альфы ласкают сжимающееся в ожидании нутро, чувствуя искусственную смазку внутри и эластичность входа. Сам он весь истекает тонкими струями семени. Возбуждённое сознание подкидывает мысль, что он не первый альфа в жизни этого прекрасного омеги, и на миг, нахлынувшая слепая ревность, заставляет зарычать и сжать бёдра мужчины под ним. Но нежные ладони обхватывают лицо, заставляя смотреть в глаза, полные желания и восхищения, а губы шепчут тихо:

— Ты станешь единственным, Хэсан.

Он тянет альфу к себе для поцелуя, чувственного, нежного, одновременно принимая его в себя, дрожа всем телом, задыхаясь от силы и размера мужчины. Мгновение, чтобы привыкнуть, больше альфа не даст, да и Джин не потребует — он знал куда идёт и к кому — к альфе, в разгар его гона! Движения столь ритмичны, глубоки, и бёдра сводит судорогой от силы желания. Первые болезненные хрипы сменяются тихими стонами, что с каждым толчком улетают всё выше, всё громче и слаще, на пике становясь именем альфы.

Первая схватка не утоляет голода, лишь разжигает огонь, сильнее усилив жажду, и теперь ни один из них не хочет свободы друг от друга. Снова поцелуи опухшими губами, объятия дрожащими руками, ласки по покрытой испариной коже, но теперь горячий шёпот альфы сводит с ума, лишает последних остатков разума, так, что Джин раскрывается весь, выворачивает душу, обнажает влюблённое сердце, и сам не осознаёт, как шепчет в ответ нежные слова.

Уже за полночь и луна начинает заглядывать в окна низко, а два переплетённых меж собой тела горят всё так же. Хрип мужчины, что в бесконечный раз излил своё семя в нутро дрожащего под ним омеги, на этот раз приводит к сцепке, столь желаемое самим альфой. Джин чувствует узел, что медленно наполняет его, сердце бьётся бешено от осознания того, что альфа теперь неразрывен с ним. Но горечь затапливает его, как и прекрасные глаза влагой, чувствуя ладонь альфы внизу живота, мягко ласкающее его там. Он смотрит в серые омуты мужчины и шепчет совсем тихо, признаваясь в своей неполноценности:

— Я не смогу родить тебе детей, Хэсан. Прости меня.

— Одно лишь твоё желание иметь от меня детей, делает меня счастливейшим из смертных, мой Джэнэт! Не думай об этом сейчас, прекраснейший. Отдай свою судьбу во власть Всевышнего, как я это сделал, едва увидев тебя! Мактуб...

— Мактуб! — тихий шёпот в ответ и поцелуй, топящий их обоих в своей нежности.

Лишь с первыми лучами солнца они заснули недолгим сном, утомлённые своей страстью, но переполненные чувствами. Джин всё же просыпается первым, непонимающим взглядом оглядываясь вокруг, в полной прострации. Рука альфы покоится поперёк его груди, а сам он спит, уткнувшись в подушку, лёжа на животе, и Джин не может отказать себе в удовольствии, разглядеть его близко. Столь правильные и мужественные черты, чёрные, жёсткие волосы, взлохмаченные его пальцами, загорелая кожа и аромат... аромат от которого он сходит с ума — сладкий лимон, разжигающий кровь внутри, от которого слюна во рту скапливает.

Тёплые струи воды под душем рассыпаются по плечам Джина, даря расслабление вымотанному от страсти телу. Он проводит ладонями по саднившим от поцелуев губам, по истерзанным, набухшим соскам, а к своему припухшему нутру боится даже притронутся, смывая с бёдер засохшую сперму альфы. Но ломота в теле столь приятная от понимания того, какой страстной была эта ночь, и весь он сам окутан запахом альфы.

— Джин... — горячий шёпот на ушко, и ладони мужчины, скользящие по его животу, заставляют сжиматься сердце в сладком томлении.

Пылающий, крепкий член жмётся к бедру омеги, а Джин сам не осознаёт, насколько быстро подставляет ягодицы, пока ему расцеловывают шею. Кафель, к которому прижимают его, прохладный, гладкий, а тело мужчины, пристроившегося сзади горячее, пульсирующее. Длинным, изящным пальцам не за что зацепиться, скользя по плитке, когда прогнутого в спине омегу, берут одним плавным движением. Джин сам застеснялся того, что его громкий стон, отразившийся от вспотевших стен ванной, больше был похож на стон облегчения, словно у жаждущего, испившего глоток прохладной воды — так он принимал альфу.

Никогда ещё секс с альфой не доставлял ему такого удовольствия, когда забываешь обо всём, забываешь собственное имя, а новое наречение «Джэнэт!» из уст альфы, кажется своим с рождения. «Мой прекрасный! » — шепчут ему, прижимая уже к чистым простыням, закидывая длинные ноги на сильные плечи, вбиваясь размашисто. И это вместо завтрака, а затем и вместо обеда. Лишь ближе к вечеру, когда лучи закатного солнца, стали пробиваться сквозь узкие, решётчатые окна, Джин засыпает ненадолго, а Хэсан отправляется в сторону небольшой кухни, и принимается готовить еду, которую в жизни не готовил, но невероятно хочет накормить самого красивого и невероятного омегу в своей жизни. Он разбудил его через полчаса — поцелуями и ласками:

— Покормлю тебя, мой прекрасный. Идём, я мясо пожарил.

Джин не чувствует аромата еды, лишь аромат альфы, и есть ему не хочется никак, но крохотная часть здравого смысла, подсказывает, что просто свалится с ног от истощения, если не поест. Но всё же, руки омеги оплетают шею альфы, а губы шепчут:

— Покормишь... самым вкусным, что только есть, и пожаришь... прямо сейчас. А потом и до мяса доберёмся.

Он опрокидывает не сопротивляющегося Хэсана на спину, влажными, быстрыми поцелуями спускаясь по груди и животу к горячему члену, что упирался ему в подбородок, заглатывая во влажный рот. Хватило лишь нескольких глубоких толчков в собственный рот, чтобы Джин получил желаемое — горячее, сладкое семя альфы, что течёт по его горлу нектаром. Видя с каким удовольствием и самозабвенно облизывает его, всё ещё не опавшее достоинство прекрасный омега, судорога сводит бёдра альфы в новой волне экстаза, кончая ещё раз, на шею и подбородок омеги. Его гон уже идёт на убыль и жар тела не столь мучителен, как ещё день назад, но увиденная им картина — втирающего его разбрызганную сперму в кожу изгиба шеи и запястий омеги, заставляет его внутреннего зверя выть от дикого наслаждения — омега хочет быть меченным им, пахнуть им, получить его метку!

Джин сам насаживается, позволяя рукам альфы обхватить его талию, и упирается ладонями на грудь мужчины. Он сильный и выносливый, его натренированное тело выдержит страсть альфы во время гона, и он, как в дурмане течки, которой у него никогда не было. Но сейчас, этой невероятной ночью, наполненной их страстью и нежностью, во власти чувств, озвучить которые ещё страшно, они горят оба, с именем друг друга на губах. Звёзды вспыхивают фейерверком под веками омеги, и сладость разливается в крови, когда он чувствует, как смыкаются клыки альфы на правом запястье, чуть выше пульсирующей вены, и метка начинает гореть, заставляя дышать глубоко и падать обессиленно на широкую грудь мужчины.

— Хэсан! — тихий стон слетает с губ омеги, что жмётся сильнее.

Его переворачивают на спину, всё ещё дрожащего, убирая мокрые пряди с лица, целуя нежно в губы, а после и метку на руке.

— Мой Джэнэт, мой омега... мой!

Сцепка наступает стремительно, заставляя их обоих выгнуться навстречу друг другу и мелко дрожать в волнах оргазма. И всё существо омеги тянется к альфе, принимает его, ластится к его рукам, проводит своими ладонями по собственным бёдрам и низу живота, словно пытается обнять узел внутри него, и Джин всхлипывает отчаянно, прикрыв глаза.

— О, мой ясноглазый альфа! Если бы я только смог принять частичку тебя, если бы только... — и слёзы текут по пылающему лицу от бессилия.

Его утешают поцелуями, укачивают объятиями, обхватив руками, оплетая ногами, прижимают к груди, ласкают по волосам, пока пустой узел не спадёт. Джин засыпает под нежный шёпот:

— Хочу, чтобы ты жил в моём доме, со мной. Был моим до конца моих дней. Хочу любить тебя на шёлковых простынях, и засыпать с тобой в нашей постели, мой Джэнэт! Чтобы пах мной, и каждый альфа знал, что ты лишь мой!

— Хочу пахнуть тобой... — желание омеги, словно признание, заставляющее сердце мужчины забиться сильно и сжаться от невозможного чувства нежности, гордости... и любви.

*

Утро будит Хэсана тёплыми лучами солнца, что ласкают его лицо, а хотелось, чтобы это были губы омеги. Жар спал, но не чувства, и альфа тянет руки в поисках волнующего тела, но сторона омеги пуста. С улыбкой мужчина поднимается и идёт на крохотную кухню, надеясь найти там своего омегу, поглощающим остывшую еду, но здесь его нет. Мужчина не слышит ни шума воды в ванной, ни тихих шагов во дворе... ничего. Сердце холодеет в миг от подозрения, что омеги здесь вообще нет и не было никогда, что эти ночи лишь плод его воспалённого гоном воображения, и если бы не еле уловимый аромат лемонграсса в воздухе, альфа так бы и подумал. Он выскакивает во двор, крича имя омеги, но у ворот чёрной машины нет. Его здесь нет! Он ушёл, безжалостно оставив за собой все чувства, все нежные признания, всю страсть, что была между ними. Хэсан мечется по комнате, не понимая, не желая понимать, не желая осознавать, что его оставили вот так, просто, без объяснения, без поцелуя, что обещал бы любовь, без взгляда, что подарил бы надежду...

***

Десять дней, десять ночей... Намджун отсчитывает время своего мучения — именно столько альфа изнывает от собственных чувств. Прекрасный омега живёт в его доме, порхает нежной бабочкой по комнатам, и каждую ночь ложится рядом с ним на мягкую постель. Чимин внимателен к нему, следит за его одеждой и его вещами — часы, чётки, запонки, галстуки — всё всегда на месте. В жаркий полдень, когда альфа дома, приносит ему прохладный чай и столь любимые Намджуном, очищенные зёрна граната. Омега даже узнаёт на кухне любимые блюда мужа, чтобы самому порадовать мужчину.

— Тебе не нужно всё это делать, — говорит альфа своему супругу, заправляющему собственноручно кровать в их спальне. — В доме полно прислуги.

— Не хочу, чтобы чужие руки дотрагивались до нашего супружеского ложа, и мне совсем не трудно, — мягко отвечает омега, всё так же продолжая заниматься делами в доме, помогая Зухре и даже многому учась у неё.

Когда, однажды вечером, Чимин приносит работающему за ноутбуком альфе сладкий кофе — такой, какой любит альфа, Намджун снова не выдерживает:

— Зачем ты всё это делаешь? Ты не обязан делать всё это для меня, словно любящий супруг.

— В глазах всех и каждого, я Ваш супруг. Но я не ухаживаю за Вами лишь от того, что выполняю обязанности замужнего омеги, — спокойно и мягко отвечает юноша. — Мне нравится радовать Вас.

Глаза альфы загораются, и дыхание перехватывает, но замершее сердце падает вниз, когда омега продолжает:

— Я хочу отблагодарить Вас, за Вашу доброту, мой господин, — юноша обхватывает ладонь мужчины и смотрит сияющими глазами на мужчину. — Вы так добры ко мне! Вы подарите мне свободу, подарите счастье о котором я так долго мечтаю. Так что, считайте это моей благодарностью.

В эту ночь Намджун так и не может заснуть — мысли разрывают его, сердце бьётся под горлом и горечь скапливается во рту. Аромат розы не покидает его ни днём, ни ночью, хоть омега ни разу не пометил его. Перед глазами всё время он — тот, кто лежит сейчас рядом с ним, спит ангельским сном, раскидав руки по сторонам от золотистой макушки, в ореоле пышных волос. Наклониться бы к нему сейчас, коснуться губ его поцелуем, ощутить мягкость и упругость, провести пальцем по тонкой шее, а вслед за руками продолжить губами. Разбудить бы его своей страстью, сгрести в объятия быстро, чтобы он в полудрёме не смог понять, что с ним происходит, а когда понял — не смог бы оттолкнуть, ибо собственное тело отозвалось бы на ласки альфы — и была бы ночь любви, ночь страсти... «О, Всевышний!..» — взмаливается мужчина: — «Дай сил противостоять соблазну! И прости раба своего за неразумность его, что пошёл против судьбы!». Но утром альфу ждёт новое испытание, когда сияющий нежным румянцем, с влажными губами и волосами после прохладного душа Чимин, подходит к нему близко, смущённо опуская глаза, и шепчет тихо:

— Вы не пометите меня, мой господин? Мне кажется... Ваш запах мало ощущается на мне. Прошу Вас... — и омега медленно спускает вырез кафтана, обнажая изгиб шеи и тонкие ключицы.

Мужчине кажется, что земля уходит у него из-под ног и сердце разрывается от волнения. Словно во сне, он расстёгивает верхние пуговицы рубашки, обнажая пульсирующие железы в основании шеи, и закатывает рукава до локтей. Намджун чувствует вой своего зверя, его победный скулёж, когда омега вытягивает шею, приглашая альфу. Он потирается о железы омеги, трётся щекой по нежной коже щеки, проводит запястьем по шее, пальцами, словно случайно, цепляя золотистые пряди, нити серёг, мочку ушей. Продлевает свою сладкую пытку проделывая всё тоже самое с другой стороны. Тянет изящные запястья омеги к своей шее, потирая о горячо пульсирующие железы, и напоследок, словно в дурмане, целует их, чуть покусывая клыками.

— Благодарю, Намджун. Да пошлёт Вам Всевышний своё благословение во всех Ваших делах сегодня и всегда!

— Аминь! Да благословит тебя Всевышний!

— Уже благословил! — ярко улыбается Чимин, ослепляя своей красотой, стягивая края выреза в кафтане, а мужчина на весь день лишён покоя, мысленно отсчитывая, что осталось триста сорок девять дней.

*

«Привет, Тэхёни. Надеюсь ты не забыл о моей вечеринке. Жду тебя. Будет жарко!..» — и многозначные смайлики в виде бомбочек и огоньков, дополняют короткое сообщение. И всё.

Это было единственное, что омега получил от младшего шейха с самого дня свадьбы. С момента, как Намджун вручил ему обратно телефон и Тэхён, дрожащими пальцами, включил его, он не обнаружил ни пропущенных сто звонков, как ожидал, ни тысячи доставленных сообщений. Омега проверил страницы альфы в соцсетях, но нашёл лишь несколько фоток в Инстаграме самого Чонгука в кругу нескольких дружков-альф, таких же богатых и знаменитых наследников, где в геолокации стояло место проведения свадьбы миллиардера Ким Намджуна. И ни слова о Тэхёне, ни одной фотки с ним, хоть омега и помнит, что были сделаны десятки фотографий.

Несознательно, омега открывает свою галерею, где высвечивается последнее запечатлённое фото — селфи с Хосоки. Тэхён кривит губы в полуулыбке, смотрит на своё красиво высвеченное лицо, сфотографированное с «рабочей» стороны, и немного растерянное лицо старшего шейха. О, если бы там было другое лицо! Если бы можно было рассказать всему миру, что сердце омеги занято, показать своё счастье. Но нет — противный Хэсан всё удалит, заблокирует и доложит брату.

— Тэхёни! — маленькая рука зятя опускается на его плечо. — Пойдём, Зухра зовёт.

— Оо, эта старая карга снова что-то придумала? Опять будет меня учить, как правильно баранину жарить? — трагично возводит руки к небу юноша, а Чимин смеётся звонко, откидывая голову назад, рассыпая золотистые волосы по плечам.

— Удивляюсь я вашим отношениям — души друг в друге не чаете, а обзываете друг друга «старой каргой» и «маленьким паршивцем».

— Ну, так мы любя, — широко улыбается синеглазый омега. — Она моя любимая карга, я её любимый паршивец! Только ты у неё «сынок», «прекраснейший», «златоглазый» и далее по списку.

— Она любит тебя, Тэхёни. Зухра добра ко всем, у неё огромное сердце, где каждому найдётся место. Но к тебе, и к моему мужу она испытывает особую любовь и привязанность. Это видно сразу.

— Намджуну было десять лет, а мне лишь два месяца от рождения, когда наших родителей не стало. Зухра нас воспитала и вырастила. И дядя Алим. Они вложили в нас всё самоё лучшее, привили нам добродетели, обучили терпению и покорности, и жить в согласии с законами веры. Но, видимо, я плохо обучаемый, — тихо смеётся Тэхён. — Но Намджун... он невероятен! И я это говорю не потому, что он мой брат, а потому, что так и есть. Нет благороднее, добрее и справедливее, чем мой дорогой брат. В его большом сердце столько любви и заботы о каждом из нас! — и юноша хитро смотрит на зятя. — Тебе повезло, Чимини. У тебя идеальный муж! — и легко щёлкает его носу.

— Я знаю, — заметно смущается Чимин, опуская глаза. — Он... очень добрый.

— Ты так вкусно пахнешь им, Чимини! — чуть поводит носом у плеча юноши Тэхён. — Коктейль ваших ароматов столь сладостный и изысканный, как драгоценный парфюм.

Чимин смущается ещё сильнее, вспомнив, как они метили друг друга и пытается отвлечь юношу от себя.

— Тэхёни... я хочу спросить кое о чём, но не посчитай это праздным любопытством.

— Что, мой прекрасный зять? Скажи, что тебя волнует.

— Почему ни у Зухры, ни у дяди Алим, нет своей семьи? Что с ними случилось?

— А как ты думаешь, почему Зухра незамужняя омега? — чуть вздохнув, спрашивает синеглазый омега. — Ты ничего не замечал у неё?

— Да, — смущается Чимин. — У неё... нет... запаха.

— Правильно, Чимини, она — омега без запаха. Хотя говорила, что когда-то давно, в молодости, у неё был еле ощутимый аромат молока, но никто из альф её не ощущал, и течек у неё никогда не было. Неполноценная, не способная родить потомство, — и голос омеги сквозит болью. — Наш дедушка-омега взял её в дом прислугой, но Зухра стала практически членом нашей семьи. Невозможно представить наш дом без неё, как и она не представляет себя без нашего дома, без нас!

— О, Всевышний! Как несправедлива к ней судьба. Но всё же, я не могу назвать её несчастливой. У неё есть вы — ты и Намджун, этот дом.

— Да. А с недавних пор и ты. Теперь и ты её семья! Наша семья!

Омеги в порыве обнимаются с улыбкой, даря друг другу тепло, но улыбка Тэхёна гаснет, когда он начинает говорить о дяде Алим.

— У него была своя семья — супруг-омега и сын, которому на момент смерти было двадцать лет. Они погибли вместе с нашими родителями, — и глаза Чимина расширяются от услышанного, и сам заметно бледнеет.

— Тэхён?

— Тем днём они возвращались со свадьбы наших родственников в Старой Медине. Дядя Алим не смог поехать из-за срочных дел, а меня оставили дедушкам, — горько улыбается омега. — Машина сорвалась в пропасть. Их искали два дня. Выжил только Намджун.

Вскрик сорвался с губ юноши, что шёл из самого сердца, сжавшееся от боли. Сколько горечи в коротком рассказе Тэхёна, сколько слёз и горя маленького ребёнка, пережившего такое — потерю самых близких. Его муж — этот сильный и властный альфа десятилетним ребёнком, два дня пролежал в холодном и тёмном овраге, среди мёртвых тел родных людей. Слёзы выступили на глазах юноши, и он прижимает ладони к лицу в гримасе боли.

— Тэхён! Как мне жаль. Ты пережил такую боль!

— Я — нет. Я не помню родителей, не помню дядю-омегу и двоюродного брата. Их смерть не принесла мне той боли, что пережили другие. Я пережил лишь сожаление, что всё так вышло. Но Намджун... — Тэхён затих на некоторое мгновение, опустив глаза, и продолжает тихо: — Его сердце пережило огромную боль и страх. Оно до сих пор с ним, — а потом юноша стремительно обхватывает руки плачущего омеги и шепчет горячо: — Люби его, Чимини! Прошу, подари моему брату всю теплоту и любовь, на которое ты способен! И ты увидишь, почувствуешь, что значит истинное счастье рядом с ним!

— Да, — всё так же плачет юноша. — И всё же, мне так жаль.

— Не плачь... идём, нас вроде Зухра звала?

— Пойдём, Тэхёни, — сквозь слёзы улыбается юноша. — Я и забыл об этом.

— Будем смотреть и запоминать, как пожарить мясо барашка, чтобы оно было мягким и сочным. И кормить своего альфу, чтоб он был довольным, — ворчит синеглазый омега, расправляя пальцы нервно.

— Да, если кормить альфу вкусно, то он будет довольным. А если твой альфа будет доволен, то и все остальные тоже, — улыбается юноша, утирая высыхающие слёзы.

— Чимини? Мы ведь о еде сейчас говорим, имея в виду «кормить вкусно»? — с серьёзным лицом, но с озорным блеском в глазах, спрашивает Тэхён.

Чимин вспыхивает и бубнит в ответ:

— Пошляк мелкий...

— Оу, какие прозвища пошли! То я паршивец, то пошляк... — откровенно смеётся омега.

— Самый замечательный паршивец. И самый весёлый пошляк!

— Дети мои, чему вы так радуетесь? — спрашивает женщина, когда они уже зашли на огромную кухню. — Сейчас вы будете смотреть и учиться, как правильно жарить мясо барашка, — и оба юноши сгибаются в безудержном хохоте. — Без шуток, дети! Завтра у нас большой праздник — твои родители приедут с визитом, Чимини. Надо подготовиться, чтобы всё было на самом высшем уровне.

— И мой брат с ними будет? — радостно вскрикивает омега.

— Конечно, мой хороший! И гости будут! И все мы будем веселиться!

Омеги визжат в радостном предвкушении, обнимаясь крепко и подпрыгивая от нетерпения, и весь день проходит в подготовке: заказах, звонках, выборе блюд, музыкантов и прочего. Но когда к ужину возвращается Намджун, сердце Чимина вновь сжимается, вспомнив о родителях альфы.

Они сидят за низким столом, на тугих подушках, набитых песком — Намджун и дядя Алим — неспешно беседуя, вкушая ароматную, вкусно приготовленную еду. Омеги всегда ели отдельно от альф, и блюда для них приносила кухонная прислуга, а иногда Зухра сама ставила на стол, приготовленную ею еду, угощая всех. И в этот вечер, Чимину захотелось самому выйти к альфам и принести для них горячее блюдо, приготовленное им самим — жареных голубей с баклажанным соусом. Он слегка притормаживает, затаившись за колонной в общей гостиной, наблюдая за двумя мужчинами, родными друг другу людьми, с общей болью и утратой. И впервые, Чимин смотрит на своего мужа другими глазами — перед ним не большой и сильный альфа, а маленький мальчик, которого надо пожалеть и приласкать, прижать к груди, шепнуть, что он не один, что всё будет хорошо. Чимин стоит застывший, наблюдая тихо за ними, и не осознаёт, что рассматривает своего мужа: следит за движением его пальцев, за тем, как расплываются в лёгкой улыбке бледные губы, как сводятся прямые брови задумчиво и юноша вздрагивает — альфа почувствовал его. Чимин поспешно выходит из своего укрытия, грациозно направляясь к ним, и улыбается мягко старшему за столом.

— Приятного аппетита, дядя Алим! И Вам, мой господин, — ставит перед ними глубокую тарелку с жареными голубями.

— Оо, благодарю тебя, мальчик мой. Порадовал моё старое сердце! — возводит руки к небу пожилой альфа. — Прошу тебя, присядь с нами, посиди, позволь полюбоваться твоим дивным лицом.

Чимин бросает взволнованно вопрошающий взгляд на мужа, и, получив лёгкий кивок, садится рядом с ним.

— Всевышний, благослови детей моих, что под сенью веры твоей, создали семью в согласии и гармонии, и дом этот, и обитателей его, и омегу, чей приход ознаменовал новое счастье.

— Аминь, — оба, и альфа, и омега, вторят старшему одновременно, чуть вздрагивая, когда слышат, как звучат их голоса вместе. Они смотрят друг на друга так, словно сидят вот так, рядом всю свою жизнь — взглядом полным спокойной нежности и доверия.

— Ты ли это приготовил, мальчик мой? Скажи, не скрывая и не смущаясь, — чуть севшим голосом и с улыбкой, спрашивает Алим.

— Да, я, — всё же смущается юноша, пряча улыбку ладонью. — Приятного аппетита, дядюшка! — омега выкладывает мясо на тарелки мужчинам, подливая соус, а мужу даже тарелку подвигает ближе.

Они сидят в уютной беседе несколько долгих, приятных минут, разговаривая ни о чём, интересуясь мягко, как прошёл день каждого из них, а затем Чимин, попрощавшись со старшим, снова уходит на омежью сторону дома. Когда он поднимается с подушки, большая ладонь мужа обхватывает его пальцы, поддерживая, а чёрные глаза, провожают стройную фигуру супруга, пока он не исчезает за колонами.

*

Ночь, что столь мягко опускается на город, приносит прохладу и негу. Уставшие за день обитатели дома все спят, лишь три души не могут найти забвение во сне, всё не смыкая глаз, слушая стук собственного сердца. Луна то светит ярко, то прячется за куцыми тучами. В саду тихо журчит маленький фонтан, и ночные птицы поют свои оды нежной марокканской ночи.

Альфа замирает, еле сдерживает срывающееся дыхание — так волнует его омега, что лежит рядом. Он чувствует его дыхание, его молчание, понимает, что он тоже не спит. Намджун поворачивается к нему медленно, хочет посмотреть в глаза, понять причину волнения омеги, да только в темноте различить ничего не возможно. На него тоже смотрят, повернув голову тихо. Рука омеги тянется, укладываясь поверх ладони мужчины, а сердце альфы сжимается и взрывается в миг. Рой мыслей молнией проносятся в сознании, а главная из них, мигает красной линией — «Возможно ли?! Неужели почувствовал ко мне что-то?!». Но тихий шёпот омеги, снова разрывает сердце в клочья:

— Мне так жаль!

«Жаль чего? Кого?! Что стал его мужем или... что не стал им до конца, по-настоящему?»

— Я узнал о Ваших родителях... и о семье дяди Алим. Мне невыразимо больно и жаль.

— Не нужно. Но спасибо. Эта история взволновала тебя? Ты из-за этого не можешь заснуть?

— Да. Мне больно за Вас, и за дядю Алим. Вы пережили такую потерю.

— Не нужно переживать по этому поводу. Это было давно, и боль притупилась.

— Но не прошла?! Невозможно забыть такое.

— Не прошла, — соглашается мужчина, а сам руки не чувствует, ибо ладонь омеги всё ещё лежит сверху. — Но не думай об этом и не волнуйся. Поспи лучше, — и альфа вытаскивает свою руку из-под ладошки омеги, перекатываясь на спину.

Шесть секунд тишины, и нежный голос снова доносится до мужчины.

— Могу я обнять Вас, господин?

Мужчина поворачивает голову, всё ещё не видя глаз омеги, а так хочется увидеть, понять, какие чувства отражаются в них — нежность или жалость, и до скрипа в сердце хочется узреть любовь в них.

— Нет, — отрезает мужчина, смотря непроницаемым взглядом. — Не нужно обнимать чужих альф.

— Вы мне не чужой, — голос юноши в тишине звучит несмело, но сердце альфы улавливает нотки нежности в нём. — Спокойной ночи, Намджун.

Чимин отворачивается, пряча пылающее смущением лицо от альфы, хоть знает, что в темноте ничего не видно. Ему слегка обидно, но больше всё-таки жаль — альфе до сих пор больно — он это чувствует.

— Обними... — в темноте звучит не как разрешение, а как мольба, и Чимин разворачивается стремительно, протягивая руки, двигаясь к нему по мягкому хлопку покрывала. Их объятие в темноте, словно слияние душ — альфы, что уткнулся лицом в изгиб шеи, и омеги, что прижался щекой к тёмной макушке. Руки юноши обхватывают широкую спину мужчины так крепко, как могут, коленями упираясь в живот альфы. Намджун жмётся, словно хочет срастись с омегой, не может отказать себе в слабости вновь провести по ароматным железам губами, потереться щекой. Пусть это всего лишь жалость, пусть его обнимают как ребёнка, не как альфу, пусть даже всё окажется сном — он на всё согласен, лишь бы раствориться в этих объятиях, утонуть в нежности своего чувства, захлебнуться сладким ароматом... своего омеги.

Ночь всё так же плывёт тихо, плавно, тепло, а синеглазый омега дрожит, лёжа на мягкой постели — не от холода, от счастья!

«Я скучаю по тебе»

— дисплей мерцает голубым светом в темноте, и слова, что дошли по спутниковой волне до комнаты омеги, заставляют его бедное сердце биться в груди испуганной птичкой.

Тэхён получал от Чонгука сотню таких сообщений, что скучает, что давно не виделись, но никогда ещё эти простые слова не вызывали у него такого смущения и радости. О, Всевышний, что же это? Что за томление в груди? Что за трепет в сердце? И мысли об альфе и днём, и ночью! Омега зажимает в ладони сухие звёздочки гвоздики, пытается растереть их меж пальцев — больно, царапает нежную кожу, оставляет борозды, что тут же опухают белыми полосами. Он высыпает их под подушку — утром спрячет, если Зухра найдёт, снова получит веником по спине. Но едва почувствовав тонкий аромат схожий с запахом альфы, омега понимает, что готов понести сотни наказаний, лишь бы вновь ощутить тот сладостный коктейль шоколада и гвоздики.

Дрожащие, тонкие пальчики нажимают на буковки клавиатуры, промахиваясь, стирая, вновь выводя короткое признание:

— «Я тоже...»

— доставлено, прочитано, печатает...

«Жду тебя»