Мактуб

========== Глава 5 ==========

Комментарий к Глава 5

https://vk.com/wall593337655_277

Альфа стоит на пороге мечети, словно на пороге истины. Здесь нет шейха Саиди, нет Хосоки — есть мужчина, что оставил за порогом все богатства, должности, титулы. Есть обнажённое сердце, открытая душа и мысли, что чище родниковой воды. Перед святым ликом Всевышнего он предстанет не чьим-то сыном, другом, близким, а рабом его. Он омоет свои руки, окатит нарзаном ступни, лицо своё огладит водой и вознесёт молитву, в смирении подняв ладони к груди. Взор его направлен к кибла{?}[Кибла — стена любого молитвенного здания, обращённая к Каабе.], что ведёт незримо к священному Аль-Ка'ба аль-Мушаррафа‎ (Досточтимая Кааба) в Медине. Он стоит у михраб{?}[Михраб — ориентированная на Каабу ниша.], что приблизит его молитву к небу

— «О, Всевышний! Защити меня от зла грехов, от унижающего меня нрава, от друга, приносящего мне вред, от надежд, отвлекающих меня, от бедности, заставляющей забыть, и богатства, что может погубить!».

Слова его просты, альфа не просит о многом, но взгляд брошенный на квадрат максуры{?}[Максура — квадратное, отгороженное резным деревянным или металлическим простенком от основного пространства, помещение. ], где находится сгорбленная в смиренной позе фигура его названного брата, заставляет Хосоки вознести горячо новую молитву, каждым словом прося о своём друге перед Богом.

— «Всевышний! Не наказывай, если позабыл или ошибся. Не обременяй тем, что нам не под силу. Будь снисходителен! Прости и помилуй!».

Он помнит ту ночь, когда раздавленный собственным чувством он приехал к другу, чтобы найти в нём опору и утешение. Но когда увидел перекошенное лицо Юнги, что словно пойманный зверь, сидел зажавшись в угол, в абсолютно тёмной комнате, понял, что его брат в отчаянии.

— «Я попросил у небес смерти Намджуна! Я пожелал смерти моего брата!» — альфа кричал так, что волосы на голове становились дыбом, и Хосоки держал дрожащего мужчину в руках, пока он не обессилел и не забылся исцеляющим сном.

Тот их разговор, последующим днём, дал понять — они оба нуждаются в смирении и покаянии. И вот они здесь — в мечети Тиджанья, в тихом районе Аль-Фида, подальше от любопытных глаз шумных туристов. Шейх видит рядом с Юнги муллу. Он тихо говорит с ним, Юнги кивает заторможенно, всё так же не поднимая головы. Сам тихо и коротко отвечает вновь, согласно кивая.

Позже, они вместе стоят у михраб, и вместе просят благословения Всевышнего. Хосоки не стал спрашивать о разговоре со священнослужителем, спросил лишь «Легче ли душе твоей, мой друг?», на что получил короткое «Да», что звучало, как «нет».

— Я должен попросить у Намджуна прощения. — сказал после долгого молчания Юнги. — Сегодня же.

— Хорошо. Вечером поедем, и ты попросишь у своего брата прощения. Всевышний да не оставит тебя.

— Аминь.

Они приехали поздно вечером, когда у Намджуна закончилась важная конференция, а Хосоки проводил Тэхёна в аэропорт.

— Добро пожаловать, дети мои! — протягивает морщинистые руки Алим, — Да ниспошлёт вам своё благословение Всевышний! Вы озарили мой дом радостью! Зухра, несите гостьям чай и угощения!

— Дядя Алим, благословите и Вы, прошу! — кланяется перед ним Юнги.

— Моё тебе благословение, мой дорогой сын. Вижу в сердце твоём, и в глазах твоих, замысел есть. Да исполнится воля Всевышнего! Да принесёт он тебе успокоение в сердце, и в душу твою вольётся светом прозрения! — Юнги вскидывает изумлённый взгляд на старшего, в сотый раз убеждаясь в том, что дядя Алим видит и понимает гораздо больше, чем кажется.

Намджун спустился к ним, уже переодетый в традиционный кафтан из серого льна свободного кроя, и поприветствовал друзей. Юнги не стал тянуть, едва все расселись и им подали чай, он встал перед другом, опустив голову.

— Намджун, брат мой! Я хочу попросить у тебя прощения. Прости за мысли мои и помыслы. Прости за то, что желая и не желая, обидел тебя чем-то. — Намджун смотрит так, словно знает о чём говорит его друг, но ни тот, ни другой никогда не озвучат этого.

— Прощаю. И ты меня прости, за то, что, возможно, неосознанно стал причиной твоего душевного неспокойствия. Помни — нет ничего в мире из того, что я не сделал бы для тебя, не уступил бы тебе, не отдал бы тебе.

— Прощаю. И знаю, брат мой, всё знаю, потому что сделаю для тебя тоже самое. — альфа замолкает, вновь опуская глаза, пряча взгляд. — Я хочу попросить.

Хосоки, что до этого смотрел на братьев глазами полными тихой радости, напрягся так, что привстал с кресла, вцепившись в подлокотники до побеления пальцев. «О, Всевышний! Молю, пощади братьев моих, не допусти непоправимого!».

— Я прошу... под благонадёжным предлогом, отвезти меня в дом семьи Пак, вместе с тобой, мой друг. Я прошу устроить для меня смотрины омеги — младшего брата твоего супруга.

— О, Всевышний! — голос дяди Алим проносится по залу. — Всевышний, благодарю тебя, что позволил дожить до этого дня! Зухра! Чимин! Идите все сюда!

Лицо шейха, казалось треснет от улыбки. Он тихо смеялся с таким облегчением, словно вся благодать мира опустилась на них. Намджун обнял Юнги, крепко прижав к груди, словно только-что заново обрёл друга, и символично, что оба начали с прощения друг друга.

— Отвезу, Юнги. Завтра же поедем. — тихо говорит он только другу. — Это правильное решение, мой дорогой друг.

Хосоки подошёл к ним, и теперь обнимались все трое — шейх столь же искренне, Намджун с надеждой, Юнги все же с сомнением, но так же с чувством, что так будет лучше. И сам себе задавал вопрос «Лучше ли? Кому? Себе? Намджуну?», и тут же отвечал «Чимину!».

— Да благословит тебя Всевышний, сынок! — Зухра подходит, мягко проводя по волосам альфы своими пухлыми ладонями. — Пусть замыслы твои исполнятся, и обретёшь ты покой и счастье. Аминь!

— Аминь! Благодарю, Зухра.

— Где Чимин? Он ещё не вернулся? — голос Намджуна сквозит лёгким беспокойством.

— Вернулся, сынок. Он был со мной на кухне. Подойдёт скоро. — вздыхает старая женщина, она не будет говорить, что омега приводит себя в порядок, после того, как час проплакал у неё на плече.

Чимин заходит в гостиную, глаз не поднимая, на ходу накидывая на голову платок. Была б его воля, замотался бы в него, как в чадру, а лучше спрятался бы в самой дальней комнате дома. Он тихо приветствовал всех, встав позади мужа.

— Чимин, оповести родителей. Завтра хочу посетить их с визитом. Со мной будет мой друг, Мин Юнги. — глубокий голос, что против воли самого альфы, пропитан нежностью.

— Как скажете, господин. — таким же тихим, но столь безжизненным голосом, отвечал омега. Но потом, видимо осознав, о чём ему сказал муж, вскидывает взгляд, и сердце альфы простреливает болью, видя столь заплаканные глаза. — С господином Мин? В наш дом?

— Да. «Да, моя дивная роза, мой прекрасный! Я ли причина твоих слёз или тот презренный?»

Намджун видит подобие улыбки на бледном лице и слегка усиливает феромоны, показывая, как рад ему, его улыбке, и сам улыбается мягко.

После всех речей и благопожеланий омеги покинули зал, и вновь Намджун горящим взглядом провожал омегу — нет у него сил противостоять желанию хотя бы смотреть. Да и гости не засиживались долго. Обсудив некоторые моменты общих дел, Юнги и Хосоки уехали, Намджун тоже хотел подняться, пожелав дяде доброй ночи, но старший останавливает его:

— Подожди, Намджуни, посиди со мной, — приглашает его сесть рядом с собой, похлопывая по ткани подушки. — Мальчик мой, ты ведь знаешь, ты всегда можешь поговорить со мной, открыться мне. Но, видимо не сейчас. Я чувствую, что-то сжимает твоё сердце и не даёт тебе дышать полной грудью. И меня гложет сомнение — не я ли виноват в этом? Не стало ли моё решение причиной этого?

— Дядя...

— Подожди, не перебивай, — мягко останавливает его рукой старший. — Я чувствую — ты не можешь мне открыться, а возможно, это и не для моих старых ушей. Поэтому, я прошу — поговори с Хосоки, — Алим вздыхает устало, мягко перебирая бусины чёток меж пальцев. — Юнги не готов к разговору с тобой. Боль в его сердце ещё не отступила, хоть чернота, толкающая его на грех, ушла. Он смог её побороть. Но ему всё также трудно рядом с тобой. Молю Всевышнего, чтобы его сегодняшнее решение не стало просто бегством от себя, а стало началом новой жизни.

— Аминь, — Намджун затих, он понимает... каждое слово старшего понимает. Не может альфа не почувствовать другого альфу, чей внутренний зверь так реагирует на его омегу. Ещё со свадьбы он всё понял.

— Порой доброе слово друга, куда более ценно любого золота, — продолжил Алим, — Поговори с ним, и не только о себе — о нём тоже. Ибо чувствую — в сердце нашего молодого шейха затаённая печаль. А сейчас, иди к своему прекрасному супругу, подари ему заботу и ласку, а то он бледен и тих в последние дни.

— Доброй ночи, дядя, — мужчина почтительно прикладывает ладонь старшего ко лбу.

— Доброй ночи. Да благословит тебя Всевышний.

Ночь окутывает мягкой темнотой, лишь шум цикад за окном и тихое журчание фонтана в саду. Сегодня немного прохладно, лёгкое дуновение ветра колышет ткани драпировки. В такую ночь выйти бы на крышу, раскидать подушки на лежанке и смотреть в чистое звёздное небо. Густоту ночи прорезает чистое пение азана{?}[Аза́н — в исламе: призыв к обязательной молитве.], что льётся с минарета, призывая к полуночному намазу. Чимин тянет ладони к небу, раскрывая их для молитвы. О чём попросит Всевышнего омега, чьё сердце исполосовано болью и разочарованием? О счастье для себя? О любви? Нет, лишь о милости и смирении, а после вознесёт уверения в своей покорности перед Богом, и своей судьбе.

Намджун смотрит на своего супруга, застыв в дверном проёме — на его стройную, тонкую фигуру, на опущенную в молитве голову, покрытую платком, на нежные руки, сложенные смиренно пред собой — он прекрасен... он невозможно прекрасен! Но так печален и бледен, что альфе кажется, не заболел ли он?

— Господин?.. — тихий голос заставляет отмереть альфу от своих мыслей.

— Мне не нравится, когда ты меня так называешь, — голос почему-то вновь прозвучал слишком строго, и альфа мысленно даёт себе сотни пощёчин.

Чимин отворачивается, пряча испуг в глазах, и немного нервно стягивает платок с волос. Он вздрагивает легко, чувствуя альфу за спиной совсем близко, и застывает.

— Мне больше нравится, когда ты называешь меня по имени. — голос мужа теперь глубокий и нежный, пускающий мурашки по коже. — Прошу, назови меня по-имени, Чимин, — руки мужчины обнимают плечи омеги, а губы шепчут у самого уха, опускаясь к изгибу шеи. Альфа вдыхает глубоко, и склоняется ещё ниже, упираясь лбом в плечо омеги. — Прости меня, Чимин! За всё прости! За то, что стал твоим мужем, за то, что лишил тебя счастья, что мучаю тебя одним своим присутствием.

— Не нужно. Вы не виноваты. Это судьба, и я смирился...

— Что-о?.. — Намджун вздрагивает крупно, сильнее сжимая пальцы на плечах супруга, а затем и вовсе разворачивает его к себе, впиваясь огненным взглядом. — Смирился, что ты мой супруг?

— С самого дня свадьбы, мой господин, — тихо шепчет омега, смотря в глаза альфы, но Намджун молчал, поэтому он продолжил: — В ту ночь... я был готов принять Вас. Я признал Вас своим мужем, произнёс судьбоносное слово, но всё сложилось так, как сложилось. Значит такова была воля Всевышнего. И я смирился.

У альфы в голове взрываются атомы, разрывая сознание, разнося в крови дикую ярость... на самого себя, на свою невозможную тупость. В мозгу молнией проносится вся цепочка событий, последовавших после свадьбы, и ничего кроме ошибок, что шли одна за другой, он не может вспомнить.

— Ты... был счастлив, когда я обещал тебе свободу, — хрипит альфа севшим голосом.

— Да. Вы так решили, господин.

— Ты хотел этого, — констатирует альфа.

— Хотел. Но это было Ваше решение, мой господин, — голос омеги спокоен, словно он решил всё для себя.

Намджуна лихорадит, трясёт невероятно, а в голове словно бомбы взрываются, превращая воспалённый мозг альфы в месиво. Сердце стучит так, что слышно омеге, которого он до сих пор сжимает в руках, не осознавая, что делает больно. Он прав... Чимин прав! Ни разу омега не проявил непокорности, не просил свободы, не хотел развода! Он сам... сам всё решил и сделал всё — отказался сам, обещал, практически отдал в руки другому! Сам!

— Ты... взял документы о разводе. Ты подписал их?

— Взял, потому что Вы их принесли. Да, подписал. Мне больно, господин, — Намджун смотрит непонимающе, как изламываются от боли брови омеги, и как Чимин закусывает нижнюю губу, чтобы не всхлипнуть. Он мгновенно отпускает юношу, и Чимин отшатывается, обхватывая себя руками.

Альфа разворачивается стремительно, словно хочет убежать, дышит судорожно, руки дрожат, он не может осознать всего того, что сам натворил, но застывает у самых дверей и снова вздрагивает. Он поворачивается вполоборота, медленно, словно боится смотреть на омегу.

— Тогда... в тот день, когда я отдал тебе документы... ты ведь не о том хотел меня попросить. Правда? — альфа застыл, не дышит, смотрит больными глазами, ждёт приговора. — Скажи!..

— Я хотел попросить не разводиться со мной, мой господин. Но...

— Но я снова сделал всё сам! — буквально рычит альфа.

— Да. И я снова смирился. Всё будет так, как Вы пожелали.

Пусть земля разверзнется, поглотит его самое пекло Жихармы (Ад). И гореть ему в вечном огне греха, ибо нет ему прощения, хоть до конца своих дней стоя на коленях, отмаливая. Он во всём виноват, только он сам! Не тот презренный, что опозорил его, не этот прекрасный омега, что лишь покорялся его воле, а он грешный, что возомнил себя вершителем судеб. Кто он такой, чтобы решать, как и с кем должен жить Чимин? Почему решил, что может ставить условия, повелевать судьбами, диктовать правила? Как пришёл к такому, что отверг волю Всевышнего? Небеса вручили ему в руки этого омегу, столь дивный цветок, а он, вместо того, чтобы принять покорно и вознести благодарственную молитву, решил, что распорядится судьбой омеги лучше Всевышнего.

Альфа выскакивает из дома, застывая посреди двора. Он оглядывается вокруг, словно в прострации, непонимающе. Смотрит на небо, что полно звёзд, желает, чтоб небеса обрушились на него, придавили к земле, словно пыль. Его раздирает от чувства собственной ничтожности. Что ему делать? Как принять всё это?

— Хосоки!.. — голос альфы через динамики телефона, доносится до его друга.

— Брат? Что случилось?

— Я идиот, каких больше нет на земле! Я совершил большой грех, за который мне не расплатиться во все века!

— Молю успокоиться, и рассказать, что случилось!

— Я приеду к тебе...

— Нет! В таком состоянии ты не сядешь за руль! К тому же я ещё в дороге, только отвёз Юнги домой

Намджун слышит, как Хосоки говорит водителю развернуться, сообщая о доме Кимов.

— Я скоро буду, брат мой! Не делай более ничего, что ещё больше навредит. Жди!

Минуты ожидания, когда альфа смотрит наверх, где на террасе, выходящей к их комнатам, он видит лёгкую тень сквозь ткани штор. Омега стоит там, смотрит на него, и мужчина чувствует, что он снова плачет... плачет из-за него! Вернуться бы к нему, встать на колени перед ним, целуя руки нежные, просить... молить о прощении и о шансе... на которые у него нет права.

Шум мотора, что заглох у ворот, суета тихих шагов охраны, и шейх буквально влетает во двор.

— Намджуни? Дядя здоров? Что случилось?..

— Здоров, хвала Всевышнему! Да, видимо я болен, — горько усмехается альфа.

— Идём, — спокойно и мягко говорит шейх. — Давно не видел мастерскую твоего покойного отца, да прибудет душа его в Раю!

— Аминь.

Хосоки ожидал чего угодно, но не того, что говорил ему сейчас его друг. Кровь сошла с его лица, и глаза, что изначально смотрели изумлённо, теперь горели огнём гнева.

— Намджуни? — буквально хрипел шейх. — Мои б уши да не слышали этого, мои б глаза да не видели, что это ты мне говоришь! О, Всевышний! Намджун, ты убиваешь меня! Ты отверг собственного супруга в первую брачную ночь!

— Он был готов принять меня. Признал своим мужем, ждал меня на брачном ложе. Но всё, что я сделал, это сказал, что разведусь с ним, — голос альфы ломался от осознания собственной вины.

Они молчат несколько минут, ибо одному нужно принять услышанное, а другому понять, что делать дальше.

— Есть пословица — «Сначала спаси, а после ругай», — наконец заговорил шейх. — Я сделаю то же самое. Оставь всё, как есть, но откройся ему. Ты всё это время лишал его своей воли, теперь дай ему это. Не жди, что получишь ответ сразу, поэтому, ты дашь ему ещё и время. Возможно этот год всё и решит, — Хосоки смотрит на друга, что сидит сгорбившись, потирая устало ладонями лицо. — А то, что ты возомнил себя вершителем судеб, решая кто, с кем и когда должен жить, это ты пошёл против воли Всевышнего. Свой грех искупишь покаянием, раздашь милостыню нуждающимся и пожертвуешь мечети на благоустройство, — спокойно перечисляет альфа, смотря себе под ноги, а сидящий рядом мужчина согласно кивает головой.

Хосоки поднимает свой взгляд на комнату, здесь они проводили довольно много времени, когда были помладше. В свете настольной лампы, что одиноко горела на станке краснодеревщика, комната казалась меньше, чем есть на самом деле. Глаза охватывают стены увешанные заготовками и уже готовыми изделиями, инструменты, заботливо разложенные по местам, многие из которых, еще помнят тепло и силу рук отца Намджуна. Да и его друг сам умело справляется с ними. Он помнит слова деда Ким — «В этом мире ты можешь потерять всё — богатство, деньги, счастье, любовь, родных людей. Но ни когда не потеряешь умения работать руками. Помните, если альфа умеет что-то делать сам, его семья никогда не будет голодать!». Этому их учили и дед, и отец, и Хосоки уверен, что и Намджун научит этому своего сына.

Он снова смотрит на друга, что сам себя грызёт, сидя в углу, глаз не поднимая.

— Что ты будешь делать, мой друг, когда у твоего супруга начнётся течка?

Намджун молчит несколько секунд, и Хосоки понимает, что о таком его друг даже не думал.

— Увезу в свой дом в Хаббасе.

— А что ты будешь делать, когда начнётся твой гон? В другую страну улетишь? Да твой зверь с ума тебя сведёт, заставит приползти к твоему омеге.

— Я не знаю... могу ли я назвать его своим? Имею ли я право...

— Что тебе говорит твоё сердце?

— Что люблю его!

— Что тебе говорит твой зверь?

— Что он мой!

— Ты себя услышал?

Намджун вскакивает, смотрит на друга такими глазами, в которых неверие сменилось решимостью, и которые горят огнём, словно он только что открыл для себя невероятно важное.

— Да! Хосоки, брат мой!.. Я... я никому его не отдам! Порву эти бумаги о разводе к чертям...

— Не порвёшь! Помни, что я сказал — ты оставишь всё, как есть! Не смей более ничего решать! Терпение и время, мой друг. Но покажи каков ты есть, дай понять ему, что рядом с тобой он найдёт покой, безопасность и счастье, что ты достоин стать отцом его детей, и омега примет тебя.

— Я сделаю всё, как ты сказал...

— Не как я сказал, — качает головой альфа, — а как подсказывает тебе твоё сердце. И прислушайся к своему зверю — он подскажет тебе, когда применить решительность, а когда нужно отступить. Верю в тебя, мой брат. Из нас всех, ты самый добрый и благородный, но порой даже эти благодетели играют с нами злую шутку, — горькая ухмылка на лице шейха, заставляет Намджуна задуматься.

— Что у тебя случилось, Хосоки? Скажи, ведь это как-то связанно с Тэхёном?

Несколько секунд молчания, но мужчина всё же признаётся:

— Я открыл ему своё сердце, — но, увидев шокированный взгляд друга, продолжает: — Он отказал мне.

— Ах он мелкий паршивец! — хрипит альфа: — Почему не сказал мне? Как он мог отказать тебе? Надо было прислать сватов сразу!

— Чтобы мы с Тэхёном стали, как вы с твоим супругом? — и Намджун замолкает сразу. — Я дал ему свободу выбора. Поверь, это самое ценное, что альфа может дать омеге — выбирать самому. Твой супруг был лишён этого, и к чему это привело?

— Означает ли это, что тебе отказано из-за другого альфы? — лёгкий кивок друга заставляет вновь нахмуриться альфу. — Чонгук? Ты просил отпустить его к нему.

— Да.

— Я не думаю, что это то чувство, способное воспламенить их сердца. Они с детства так играются. Они как младшие, у которых старшие братья дружат крепко.

— Возможно. Не будем об этом, прошу.

— Не теряй надежды. Амал? — чуть улыбается Намджун.

— Амал. — улыбается в ответ шейх.

Первый золотой луч нового дня, прорывается сквозь отступающий сумрак ночи. Снова мелодичный напев азана призывает правоверных на утреннюю молитву. А друзья всё так же сидят в старой мастерской, где всё напоминает им о детстве и юности, говорят о многом, вспоминают многое, и чаще о Юнги.

— Сегодня вы идёте на смотрины. Я рад этому. Возможно, для нашего брата, это было непростое решение. Да не покинет его благословение Всевышнего.

— Аминь. Я поддержу его в любом случае.

— Благодарю Всевышнего, что вы простили друг друга и поняли.

— Мне стало его так жаль, Хосоки. Я понял всё ещё на свадьбе, — шейх вскидывает изумлённый взгляд, но молчит. — Как этого можно было не заметить? Альфу, что не контролирует своего зверя и смотрит так... словно это его омега.

— Чимин должен был стать супругом Юнги ещё год назад, — теперь Намджун смотрит непонимающим взглядом. — Наш брат сам отказался от него, ни разу не встретившись с ним.

— Тогда мне его жаль вдвойне. В тот вечер, когда я застал его у проёма на омежью половину... он так смотрел на него! Какая-то часть меня воспротивилась этому, меня стала охватывать ярость. Но в тот момент я увидел в нём самого себя. Я понял — он такой же несчастный альфа, как и я. Не было в моём сердце обиды на брата, и никогда не будет.

Сердце шейха объяла такая теплота, и впервые за последние дни, он улыбнулся широко и искренне. И казалось, что, действительно, надежда есть. Что новый день, поднимающийся над горизонтом, принесёт столь желаемый покой души и счастье. Так думал Намджун, так хотел Хосоки, этого желал Юнги, что тоже не спал всю ночь, весь в сомнениях и борьбе с самим собой.

Солнце золотило воздух в рассветной дымке, когда Намджун поднялся в комнату, где на самом краю кровати лежал спящий Чимин — уставший, измотанный, заплаканный, бледный. Его неспокойное дыхание, заставляло сердце альфы сжиматься от боли. Но всё же любви было больше, размером со всю Вселенную. Он сел на колени перед спящим омегой, обхватив его ладонь мягко, и склонился, целуя его руку.

— Моя дивная роза, мой прекрасный супруг дарованный мне волей Всевышнего! Никогда в жизни не откажусь от тебя, не отрекусь от любви своей, мой нежный! — шёпот мужчины еле слышный, и губы у самой ладони, чуть касаются кожи, когда он говорит тихо: — Пусть я начал неправильно, сделал твоему сердцу больно, прости меня за это. Но отныне лишь ты мой свет, моя надежда, моя любовь, только ты! — и снова целует руку мягко, прижимаясь щекой легко, и вдыхает судорожно сладкий аромат. Лишь после альфа выпрямляется, всё так же держа руку омеги, и шепчет священную молитву, что не произнёс в ночь свадьбы над их брачным ложем:

— О, Всевышний! Сделай нас благодатными друг для друга. Утверди между нами благо и при разлуке разлучи нас по-доброму! Защити от происков сатаны нас и потомство наше! Да сбудется воля твоя! Аминь.

Альфа задерживает дыхание, жмурится сильно, но тут же распахивает глаза, смотря на самое прекрасное лицо на земле. Он всё так же не дышит, когда наклоняется медленно, губами припадая ко лбу омеги в невинном поцелуе.

Альфа уже скрылся за дверью гардеробной, и не видел, как открыл глаза омега, и выдохнул ошеломлённо, задрожавшими пальчиками комкая тонкое одеяло.

— Аминь! — тихий шёпот сорвался с губ в рассветную тишину.

***

С самого утра в доме Пак суета, беготня, шум, которого не было, наверное, со дня свадьбы Чимина — в доме ждут желанных гостей! И стоило лишь омеге Пак услышать по телефону от старшего сына, что с ними приедет господин Мин Юнги, оба многозначно замолчали, но сразу же и поняли — смотрины Сумина. А уж, что случилось с самим омегой, когда он услышал об этом, и говорить не нужно. Сердце бедного юноши то прыгало до горла, то падало в пятки от страха. Великая радость, что охватила его сначала, сменилась испугом — это ведь смотрины, и вполне возможно, он ему и не понравится. Почему-то Сумин боялся давать себе ложные надежды, хоть всем сердцем желал, чтобы альфа выбрал его, ибо он сам давно выбрал этого альфу — Мин Юнги. Они увидятся-то в жизни лишь третий раз, и ни разу не разговаривали друг с другом. Но омеге хватило и этого. С первого взгляда на Юнги, сердце Сумина билось рвано, а после — лишь ритмом его имени. Днями и ночами он думал об альфе, смущаясь перед самим собой, мечтал о нём тайно, даже любимому брату не открылся. Но сейчас его мечты могут стать явью, Юнги придёт к ним в дом... ради него.

Омега Пак вновь выложил самые дорогие наряды и украшения, вызвал стилиста, мастера по маникюру, визажиста, и все закружились вокруг Сумина трудолюбивыми пчёлками.

Весь дом сверкал, переливался в десятый раз протёртым хрусталём и серебром. Были выставлены самые дорогие вазы и блюда, расстелены бесценные персидские ковры, на которые не то, что ходить — дышать боялись. Бассейн посыпан лепестками красных роз, фонтаны подсвечены диодами, дающими мягкий золотой свет. Всё было готово.

Сумин стоит у зеркала, смотря на своё отражение, и не узнаёт себя. Сейчас, это не Сумин, а невероятно красивая, нарядная, драгоценная кукла, с белыми, завитыми локонами, чёрными, накладными ресницами, нежными румянами и розовым блеском на губах. Он слышит шум во дворе — гости прибыли! Слышит голоса родителей, Чимина, зятя, и среди всех этих радостных голосов, он слышит совсем тихий тембр чуть хриплого голоса, и сердце вновь прыгает — он здесь!

Все уже расселись в гостиной, льётся оживлённая беседа, благопожелания и смех, а Сумина начинает потряхивать от волнения. Его папа всё продумал — Сумин, в назначенный час, должен к ним выйти, якобы принести чай гостям до ужина, и сразить своей неземной красотой альфу. Омега так и сделает, но... он вновь смотрит на себя в зеркало, и видит кого угодно, но не себя, не Сумина. Кем он предстанет перед альфой — красивой пустышкой? Нарядной куклой? Размалёванным омегой в ожидании удачной партии для замужества? Сумин решительно идёт в ванную, спускает горячую воду, и смывает творение рук лучших визажистов Касабланки: снимает накладные ресницы, пенкой удаляет слои макияжа, до скрипа очищая лицо. После, снимает дорогой кафтан из шёлка цвета морской волны, расшитый золотыми нитями и камнями аквамарина, бирюзы и жемчуга. Он надевает простой, но нежный по цвету и крою кафтан из белого шёлка с розовыми и голубыми принтами цветов. Снимает тяжёлые золотые серьги с сапфирами, и надевает простые жемчужные капельки.

— Сумин, сынок! Попривет... ству-й гос-тей... — омега Пак аж давится воздухом, видя вошедшего в гостиную сына — но тут же делает восковое лицо с дежурной улыбкой.

— Добро пожаловать! — скромно приветствует всех омега, ставя поднос с чашками на столик, а прислуга разливает ароматный чай. Он обнимается с братом тепло, снова садясь с ним рядом, тихо шепчась о том, как рады видеть друг друга.

Юнги впился взглядом в братьев, что склонив голову близко, тихо переговаривались. Как же они похожи друг на друга — те же глаза, но у Чимина выразительнее, те же губы, но у Чимина больше и нежнее, те же волосы, но у Чимина словно спелая пшеница, те же черты, но у Чимина... О, Всевышний! Пощади, не дай выдать себя! Даруй силу противостоять соблазну! Альфа прячет взгляд в тот самый момент, когда Сумин смотрит на него.

Омега снова дрожит, сжимая руки брата. Он чуть бледнеет, но стоит альфе снова поднять свой взгляд, нежный румянец покрывает щеки юноши.

Всех пригласили к столу, и Юнги был немного удивлён, когда понял, что и омеги, и альфы будут сидеть за одним столом, на европейский манер. Он не знал, что здесь снова потрудился папа-омега, чтобы потенциальный жених смог как можно дольше видеть Сумина. Но и тут прокол — братья сообщили, что не голодны и посидят в своей комнате, а позже спустятся к кофе. И ушли, тихо щебеча меж собой.

Чимин кидает взгляд на мужа, перед тем, как скрыться за дверным проёмом, и сталкивается с чёрным огнём глаз, провожающих фигуру омеги вслед. Его охватывает лёгкое волнение, вспоминая, как они ехали сюда, сидя рядом в сумраке салона машины, так тихо и близко. Его аромат в замкнутом пространстве был столь глубок и сладок, что омега боялся вздохнуть глубоко, чтобы не задохнуться. Ладони омеги помнят теплоту рук альфы, когда он помогал усаживаться в машину, а после, сидя рядом, не выпускал до самого конца поездки, так, что Чимин смущался водителя за рулём. Он не мог отрицать — альфа волнует его.

— Чимин, как ты? Боюсь даже спрашивать про ваш развод.

— Сумин! Ты не представляешь! Я видел во сне, в предрассветное утро, как мой муж произносит слова клятвы перед супружеским ложем! Это было как наяву. Его голос звучал во мне глубоко и волнующе! Что это, если не знак Всевышнего!

— Истинный знак! Да не станет пустым твой сон, мой прекрасный брат!

— Аминь! Я не знаю как объяснить, что за чувство охватило меня с того утра. Но я... счастлив, что муж не презирает меня, не считает падшим или недостойным.

— Он говорил о разводе? Не передумал?

— Нет, не говорил, — опускает свой взгляд юноша — И, думаю, не передумал. Он... подготовил все документы, и даже... подписал.

У Сумина шокировано округляются глаза, и выдох какой-то хриплый получается, переходящий в кашель.

— Что-о? Это ж до какого отчаяния ты довёл своего мужа, что он уже подписал бумаги на развод?! Всевышний, дай мне сил! Что ты с ним сделал, Чимин?

— Ничего! — краснея, шепчет омега.

— Вспоминай, что ты ему говорил? Не будет альфа в здравом уме отказываться от своего супруга просто так! Тем более, оформлять документы заранее.

— Я... пару раз...

— Что, пару раз?! Чимин, ты убиваешь меня!

— Спросил, не передумает ли он... разводиться со мной...

Сумин молчит так, что лучше бы ударил и старший снова теряется.

— Ты получил, что хотел, мой дорогой братик. Он подарил тебе гарантию, что даже если он передумает, то сделать ничего не сможет. Ты не подписал их, надеюсь?

Чимину даже страшно отвечать, но лепечет еле слышно:

— Да...

— Видимо сегодня без убийства не обойтись! Держись, Чимин! — и омега резко набрасывается на старшего, опрокидывая на кровать и щекочет бока и подмышки. Лёгкий крик и возня, заканчиваются звонким смехом и вскриками «Пощади! Не надо! Сумиинии!». Лишь через минуту таких «пыток», омеги пыхтя и отдуваясь, сползают на пол, обнявшись.

— Чимин? А знаешь, что означает этот жест твоего мужа?

— Что?

— Что он не равнодушен к тебе. Может даже любит тебя, — он видит неверящий взгляд брата и продолжает: — Только тот альфа, что признал своего омегу, может проявить такую заботу, думая прежде всего о его спокойствии и комфорте. Только он малость не учёл одного!

— Чего же? — затих юноша, хотя знает ответ.

— Что и ты неравнодушен к нему, — и вспыхнувшее лицо старшего, говорит само за себя.

— Я не знаю, когда это началось, — тихо шепчет Чимин, опустив голову на плечо брата. — Возможно, когда он сказал, что освободит меня. Я был так восхищён им, его добротой. Он самый благородный альфа из всех, кого я знаю! А возможно, когда я узнал о том, как он потерял родителей, почувствовал его боль. Мне так захотелось пожалеть его.

— Чимин? Ты хочешь, чтобы Намджун оставался твоим мужем и дальше?

Юноша затих. По правде говоря, он никогда не думал об этом — хочет ли он быть с альфой до конца своих дней. Всё это время он думал, что их брак временный, что всё это — жизнь в его доме, забота о муже — ненадолго. Но теперь... Чимин задумался — Зухра, Тэхён — временно? Дядя Алим, вся эта чудесная семья — временно? Этот большой дом, полный любви и взаимопонимания — временно? Намджун?..

— Я не знаю, Сумин. Но я хочу остаться в его доме.

— Значит и с ним хочешь остаться. Дом альфы — это его сердце. Полюбишь его дом — полюбишь и его! — улыбка младшего яркая и искренняя, вселяющая надежду.

Чимин тоже улыбается — смущённо и мягко, но не так уверенно.

— Что мне делать, Сумини? Как сделать так, чтобы альфа захотел оставить меня?

— Бороться! — решительно заявляет младший.

— Бороться? С кем и... как?

— С собственным мужем... за своё счастье! За ваше счастье! А как, это не мне тебе рассказывать, — лукаво улыбается омега, щуря карие глазки. — Кто самый красивый омега Касабланки? Кто самый искусный танцовщик халиджи? Один твой томный взгляд из-под ресниц, колыхание золотистых волос, движение бёдер в танце — и он твой навеки!

— Да! Я так и сделаю! Попытаюсь... ради счастья. Ради нашего счастья! — и теперь улыбка омеги уверенная и нежная.

— Молодец! Идём к гостям. Уверен, твой муж уже соскучился по тебе, — и снова Чимин смущается, но вспомнив, что там не один его муж сидит, обхватывает руку брата, судорожно.

— Сумини?.. Господин Мин... как он тебе? Нравится альфа?

Теперь младший смущается, улыбка против воли растягивается на красивом лице, и омега выдыхает:

— Очень. Очень нравится! — и видя, как удивлённо расширяются глаза брата, смеётся радостно. — Ещё со дня твоей свадьбы нравится!

— Сумииин!!! — теперь старший кидается на брата с объятиями и щекоткой.

И снова звонкий смех проносится по комнате, тихим эхом разносясь по дому. Отскакивает от богато отделанных стен, течёт по широким лестничным пролётам, отражается в больших стёклах окон, драпированных великолепными шторами, и касается ушей альфы, что жаждет этот смех... жаждет услышать его ещё раз. Намджун узнает его голос из миллиона, узнает даже его дыхание. О, если бы этот нежный голос срывался лишь на звонкий смех, а губы раскрывались для улыбки... или для поцелуя. Сердце альфы простреливает восторгом, когда он видит своего супруга, спускающегося по лестнице. Рядом с ним его младший брат. Оба улыбаются, оба сияют, Намджун ловит нежный взгляд омеги... и забывает обо всём — кто он и где! В это мгновение он в полной прострации, ибо нет на земле ничего, кроме этого омеги, кроме этих глаз, губ, рук, улыбки... ничего!

Несильный кашель господина Пака, заставляет вздрогнуть Намджуна, а когда он видит чуть насмешливый взгляд тестя, улыбается смущённо.

— Сумини, ну что вы так долго? — чуть громче, чем нужно, говорит омега Пак. — Представляешь, господин Мин является геологом-экономистом. Думаю, вам будет о чём поговорить, — и, видя вопрошающий взгляд альфы, продолжает: — Сумини является студентом Международного геммологического института.

— Правда? Необычно для омеги, — заинтересованно улыбается альфа.

— Правда, — спокойно улыбается Сумин. — Только не ожидайте многого, я лишь на первом курсе.

— Можно узнать направление? — теперь альфа смотрит заинтересованно.

— Диагностическое. Мне больше нравится работа по характеристике драгоценных камней и их оценке.

— Филиал, где обучается Сумини, находится в Дубае, — вновь встревает папа омеги. — Это наиболее удобный для нас вариант. Но раз в год, он будет ездить в Бельгию, непосредственно в сам Институт.

— Профессор Тэрпих мой хороший друг, — Юнги теперь обращается прямо к Сумину.

— Правда?! Вы знаете профессора?

— Я сам у него учился, — оживляется альфа, чуть характерно поводив пальцами в воздухе, что означало его заинтересованность. — Правда на другом направлении — оценки разработки природных ресурсов... — и оживлённая беседа льётся между ними, с редкими вставками папы-омеги. Аромат шафрана чуть усиливается, Юнги становится азартным, когда речь заходит о его работе. Он и оглянуться не успел, как оказался главным рассказчиком за столом, вызывая своими историями смех и улыбки. Лишь раз Юнги залип на улыбку Чимина, но вовремя упавшая ложка из рук Намджуна, заставила опомниться. Почему из всех омег, его сердце выбрало именно его, ведь рядом сидит не менее красивый омега? Почему его аромат кажется самым сладким, хоть рядом плывёт нежнейший аромат цветов франжипани? Почему Чимин кажется таким родным, близким, нужным, словно они были единым целым до этого, в какой-то другой, прошлой жизни? Ответ лишь один — потому что он любит его! А всё, что сейчас происходит — смотрины, чужой омега, попытки не думать о нём — это всё самообман, бегство от самого себя.

Чимин сидит рядом с мужем, и когда прислуга приносит ароматный кофе, он тихо шепчет что-то ему. Через несколько секунд перед ним тихо ставят сахарницу, и омега добавляет три маленькие ложки в кофе. Бесшумно перемешивает, а после передаёт мужу, получая в ответ нежный взгляд и тёплую улыбку.

Почему-то Юнги, наблюдая эту картину с кофе, вспомнил о давней традиции некоторых племён Восточного Средиземноморья — омега, дабы показать степень своей благосклонности альфе на сватании, приносит ему кофе. Если горький, значит не нужен, если сладкий, то любит. Чем слаще кофе, тем сильнее любовь! И Юнги горько улыбается про себя — знает ли Чимин об этой традиции?

Гости уже прощались с хозяевами, когда Намджун пригласил Сумина к ним через неделю, и все поняли — смотрины продолжатся на «нейтральной» территории.

Чимина охватило нетерпение, он страстно желал вновь оказаться в коконе салона машины, где будет концентрация запаха альфы. Путь до автомобиля длиною в несколько шагов, казалось, растянулся на километры. И вновь его ладонь обхватывают сильные руки альфы, двери захлопываются, и вот она — желанная тишина и аромат альфы.

— Надеюсь, Вам понравилось в гостях у моих родителей, господин?

— Очень. Да не оставит благословение Всевышнего этот дом!

— Аминь!

— Надеюсь, наш следующий визит в этот прекрасный дом, станет сватовством моего друга. Мне показалось, что всё прошло удачно.

— Мне тоже. Да сбудется воля Всевышнего, господин! Я буду рад за моего брата!

— Аминь.

Тишина вновь окутывает, и теперь омега дышит полной грудью, чуть откидываясь на спинку сидения, и сам не замечает, как слипаются глаза. Тихий гул машины, мерное покачивание, ненавязчивая плавная мелодия из динамиков, и омега засыпает, склонив голову к плечу альфы. Намджун чуть сползает по спинке вниз, позволяя омеге удобнее прислониться, и жалеет, что не снял пиджак. Он чувствует, как пальчики юноши цепляются за его предплечье, как он чуть ёрзает, устраиваясь рядом с ним. Сердце альфы тает, и зверь его скулит восторженно, видя, что омега дышит его ароматом, интуитивно уткнувшись в изгиб шеи. От дыхания омеги по коже волной идут мурашки, и у самого оно чуть срывается от близости. О, как продлить эту сладость, это блаженство, эту эйфорию, что охватили его? Их аромат, что смешался густыми, тягучими волнами, осел в лёгких, волновал всё внутри, а сердце горело пламенем любви, сжигая все сомнения — Чимин только его омега! О, как непохожа эта ночь на ту, предыдущую, что разорвала их сердца, вымотала души, заставила пролить слёзы отчаяния. Пусть это будет последняя ночь в их жизни, ставшей такой тяжёлой, ибо все последующие альфа сделает незабываемыми, нежными, полными любви...

— Сбавь скорость, — тихо передаёт альфа через датчик связи водителю, что сидит за поднятым непроницаемым стеклом. — Поедем медленнее.

— «Господин, это небезопасно».

— Поезжай медленнее, — более жёстким тоном ещё раз говорит альфа, и водитель притормаживает, передавая сообщение охране, что едет с ними.

Пусть хоть так, пусть хоть на полчаса, но он продлит это счастье — держать в объятиях нежно любимого, прижимать его к себе, дышать с ним букетом их ароматов. Рука альфы мягко обвила талию омеги, щекой он прижимается в золотистой макушке, а второй рукой он всё так же сжимает ладонь юноши — «И пусть так будет всегда! О, Всевышний, не оставь нас в своём благословении! Даруй смирение и милость свою, а прощение прекрасного омеги я заслужу, терпением и нежностью заслужу... и любовь его!»

***

Неделю спустя в доме Кимов снова праздник — маленький омежий праздник, в честь красивого гостя Пак Сумина. Снова песни и танцы, веселый смех омег в ярких нарядах и сверкающих украшениях. Нет только Тэхёна, по которому Чимин откровенно скучал и ждал возвращения с нетерпением.

Намджун подъезжает к воротам дома немного раньше, ближе к обеду, Юнги должен приехать лишь час спустя, и видит сидящих у ворот и стен альф из дома — прислугу и водителей. Он непонимающе смотрит на мужчин, пока не подходит старший среди них — главный прислужник альфей стороны, Ахмет.

— Омеги танцуют, господин, — склоняется перед ним мужчина.

— Танцуют? — всё ещё недоумевает Намджун, и действительно до него доносятся приглушённые звуки барабанов и скрипок. Он делает шаг неуверенно, но перед хозяином открывают входную дверь во двор.

Звуки музыки, ритмичной и в тоже время плавной, накрывают альфу, едва он оказывается под арочным пролётом у ворот... и альфа застывает! Вокруг фонтана, среди пышной зелени и цветов, на расстеленных коврах и разбросанных подушках, сидели все омеги дома, что оставив дела, предавались веселью. И каждый из них делал это от души, хлопая в ладоши в такт мелодии, покачиваясь под ритм, и громко улюлюкая на берберский манер. Взгляд их с восхищением и восторгом был обращён на танцовщика, что порхал меж них прекрасной бабочкой. Сердце альфы остановилось, как и весь мир вокруг, когда он понял, кто танцует! Запрыгнув на широкий бортик фонтана, раскинув широко руки, покачивая бёдрами, извиваясь всем телом, весь сияя невероятным светом, танцевал Чимин! Намджун не дышит, стоит в проёме незамеченный никем, и желает стать невидимкой, исчезнуть в воздухе, чтобы смотреть на невероятного омегу в танце.

На Чимине бедлех, довольно простой, наверное единственный, что нашли в доме. Широкая юбка с глубокими разрезами из сатина красного цвета, без украшений и монисто, плотно облегали бёдра и ягодицы омеги. Короткий топ на блестящих бретелях из шёлка чёрного цвета, скудно расшитый бисером, открывал живот и торс до середины груди. Намджун неосознанно делает шаг к нему, но понимает, что выдаст себя, ещё глубже прячась в тени, и смотрит... смотрит не дыша, не отрываясь ни на секунду, и сам не верит, что возможна такая красота, такое совершенство! Руки порхают в изящных, плавных движениях, верхняя часть тела практически не движется, но бёдра... невероятные, округлые, соблазнительные бёдра извиваются, трепещут в танце. Он поворачивается спиной, раскинув руки, выставив одну ногу в сторону, так что голень обнажается в разрезе юбки и встаёт на цыпочки. Волосы рассыпаны по спине и плечам, и золотым водопадом колышутся от каждого движения, а мелодия набирает обороты, заставляя дивного омегу быстро переставлять босые ступни по бортику фонтана. Чимин вскидывает руки вверх, сам смеётся звонко, откидывая голову и кружится вокруг искрящейся воды. Черпает ладонями струи, брызгает на визжащих омег, и всё так же танцует. Но вот мгновение, и Чимин застывает — он почувствовал альфу, своего мужа. Никто не заметил, а он почувствовал. Он не знает где стоит альфа, не видит его, но ощущает всем своим существом. Ладонями он пытается прикрыть себя, накрывая грудь и живот, затем подхватывает свой платок из рук Зухры, накидывая на плечи. Он убегает под смех и возгласы омег и взволнованный взгляд Зухры, но старшая всё понимает, когда видит, как проскользнул в дом Намджун, скрываясь за спинами веселящихся.

Ноги не чувствуют пола, руки дрожат, и сердце, что бешеная птица в груди, бьётся влюблённо, восхищённо! Альфа поднимается к ним в комнату, чувствует, как пульсирует аромат омеги — он тоже взволнован! Гостиная пройдена практически на ощупь — альфе приходится опираться на предметы — так трясёт его от охватившего чувства. В спальне омеги нет, и, как под гипнозом, его тянет в гардеробную. Чимин всё так же закутан в платок, и волосы не собраны, но в руках сжимает кафтан, чтобы переодеться. Юноша оборачивается к мужу, прячет глаза, опустив голову, и шепчет сбивчиво:

— Господин, я... мне сказали... Зухра попросила станцевать для них. Она уверила, что в доме нет ни одного альфы... кроме дяди Алим! Я... я не знал, — и юноша смолкает бледнея, сильнее кутаясь в платок. — Простите. Я не буду больше делать такого.

— Не будешь танцевать? — хрипит альфа, сглатывая, а омега лишь трясёт головой отрицательно. — Лишишь меня, и всех, той невероятной красоты, что я видел?

Чимин вскидывает изумлённый взгляд:

— Вам понравилось?

— Ничего прекраснее я в своей жизни не видел! И желал бы увидеть ещё.

— Вы не будете против, если я иногда буду танцевать для омег?

— Нет. Всевышний благословил тебя этим талантом — ты несёшь радость людям. Делай это и дальше.

— Благодарю, — омега улыбается, но всё ещё не поднимает глаз.

Оба молчат, но дышат друг другом. Аромат альфы стал чуть острее, а у омеги глубже и слаще. Намджун делает шаг ближе к нему, но Чимин отступает, пятясь назад, сильнее прижимая платок.

— Не бойся меня, — голос альфы глубокий и мягкий, и сам он чуть опускает голову, словно смиренно склоняется перед ним.

— Не боюсь, — тихо шепчет омега, но делает ещё шаг назад.

— Позволь коснуться тебя, — Намджун сам не верит, что сказал это, но сердце альфы замирает и падает вниз, когда он видит, как омега медленно спускает платок с плеч.

Чимин смотрит на мужа, и полностью осознаёт, что не имеет права отказать ему — если альфа потребует близости, но должен подчиниться. Но ладонь альфы лишь накрывает тёплую щёку омеги, проводя нежно большим пальцем по скуле, и застывает, не смея двинуться дальше.

— Мне нужно переодеться, господин, — робко просит омега.

— Да, конечно. Прости, — Намджун отстраняется, расправляя плечи, и выпрямляется во весь свой почти двухметровый рост.

Чимин сжимается сильнее, ощущая физическое превосходство альфы, на фоне которого он чувствует себя крошечной пылинкой.

— Не бойся меня, Чимин, прошу. Я последний, кто сможет причинить тебе хоть малейший вред. Верь мне.

— Верю... и не боюсь, — пытается улыбнуться омега, всё так же сжимаясь.

— Коснись меня, — хрипит альфа, и глаза горят огнём невозможного желания.

Чимин распахивает глаза испуганно, но делает шаг к альфе, ступая босыми ногами по мягкому ворсу ковра. Он протягивает чуть подрагивающую руку к его лицу, понимая, что не совсем дотягивается и встаёт на цыпочки. Но альфа делает то, от чего юноша охает изумлённо — Намджун встаёт на колени перед ним.

— Господин?!

— Коснись... прошу! — он глаз не сводит с прекрасного омеги и теперь, маленькая ладонь ложится на скулу альфы — неуверенно, но мягко.

Намджун сам прижимается к руке, прикрывая глаза, и выдыхает судорожно, опаляя горячим дыханием запястье омеги. Словно на пробу, Чимин движет пальчиками по лицу мужа, проводя по щеке, тянется к виску, касается уголка брови, лба... и замечает, что альфа не дышит. Он ластится к руке омеги, словно большой ручной волк к нежному цветку.

— Чимин!

Омега вздрагивает от голоса мужчины, убирая руку, и смотрит в глаза альфы, и только сейчас осознаёт, что платок упал к его ногам. Прямо перед взволнованным и жадным взглядом мужчины, обнажённая кожа живота, изгибы талии и бёдер, и юноша смущённо охает, неловко подбирая с пола платок, судорожно прижимая к телу. Намджун, что сначала широко заулыбался от смущения омеги, тихо смеялся, смотря, как стремительно омега исчез за дверью ванной комнаты. Ещё несколько минут он, как дурак, смотрел на закрытую дверь, и сердце волнительно замирало от одной мысли, что его омега там... без одежды. «О, Всевышний, благодарю тебя... за счастье!»

*

Весь вечер, что шёл весёлый шумный праздник, они переглядывались друг с другом, с замиранием сердца, смущённо, счастливо. Им казалось, что они впервые видят друг друга, впервые чувствуют друг друга, словно они не были женаты почти месяц. Чимин вспыхнул розовыми пятнами, когда через прислугу Намджун передал ему сладости, хоть столы омег ломились от разнообразия угощений, и все омеги хохотали с него — смущённого и довольного. Казалось, это их смотрины, а не Юнги и Сумина. И брат смотрел на юношу с лукавой улыбкой, подмигивая и тоже хохоча с его смущения.

Сам он не смущался, сегодня он не был скромным омегой у себя дома, а был блестящим, красивым и дорогим цветком в гостях. Он смело смотрел на Юнги, выдерживая его взгляд, загадочно улыбался, томно опуская взгляд карих глаз, но сердце омеги сжималось тревожно — в чёрных глазах альфы он не мог прочесть ничего, они были словно непроницаемые стёкла: в них не было огня, не было сияния, казалось, даже не было интереса. Иногда Сумин думал, что альфа смотрит на него только потому, чтобы не смотреть на кого-то другого. Лишь раз, он заметил, как вспыхнул взгляд Юнги и брови его изломились как от боли, но понять причину, а тем более найти источник такой реакции альфы, он так и не смог.

С праздника омега уезжал с тревожными чувствами и неуверенный, что дальнейшие встречи с альфой ещё состоятся. Ночью он спал беспокойным сном. Ему снился Юнги, что сидел на полу в тёмной комнате, среди белых цветочных лепестков. Альфа вдыхал их аромат, прижимал к груди. Но потом белые цветы стали чёрной водой, в которой стал тонуть альфа. Сумин кричит, протягивает руки, зовёт альфу, но Юнги не откликался, не сопротивлялся и вовсе не искал спасения — сам опускался на дно смиренно. Сумин проснулся в холодном поту, со сбитым дыханием и разрывающимся от волнения сердцем. Весь день омеги прошёл, как в тумане. О своём сне он молчал, боясь, что его толкование вовсе не понравится ему. Но ближе к вечеру, в дом Паков прибыли официальные глашатаи, которые сообщили, что после пятничного намаза, к ним приедут сваты из дома Мин. И неважно, что в тот самый момент, на кухне кто-то разбил посуду, звеня на весь дом грохотом разлетающихся осколков — это на счастье... только на счастье!