Глава IX.
На этот раз меня привозят в новое место. Наверное, у Цоя по всей России имеются маленькие захолустные домишки для удержания в них жертв.
В отличие от прошлого, этот дом, казалось бы, заброшен и никем не посещался на протяжении нескольких лет. Потрескавшиеся кирпичи, из которых сооружена эта постройка, не внушает решительно никакого доверия. Крыльцо с примыкающим к нему коридорчиком и вовсе сделаны из хрупкой древесины, готовой сломиться пополам при каждом сильном порыве ветра. Клубмы запущены до такого состояния, что, кажется, сделать с ними уже ничего нельзя. На заднем дворе тоже есть небольшой цветник, но его я, может быть, рассмотрю позже.
Внутри пахнет, как говорят, "нежилым".
- Здесь никто не живёт? - интересуюсь я, осматривая прихожую.
- Да, до сегодняшнего дня тут никого не было вот уже четыре года, - Анатолий приказывает водителю пронести мои вещи на второй этаж.
Я невольно морщусь, слыша, как скрипят ступени при ходьбе мужчины. Этому дому немало лет.
- Извини, но, кажется, ты забыл о...
Цой раздражённо шикнул на своего друга и, приказав мне подниматься наверх вслед за водителем, прошёл в какую-то комнату. Странно: как только он открыл дверь, полоска света прорезалась в прихожую. Там кто-то есть?
В любом случае, любопытствовать сейчас не время. Осторожно ступая по скрипящим ступеням лестницы, я молилась, чтобы не провалиться в подвал или ещё куда-то. Наконец, преодолев этот злосчастный отрезок пути, я облегченной вздохнула, но тут же задалась вопросом: какая из комнат моя? Я насчитала около пяти дверей, ведущих не понятно куда.
Но, слава Богу, водитель выходит и, увидев моё замешательство, указывает на комнату, в которой он оставил мои вещи. Я сразу же забегаю туда, поблагодарив мужчину кивком головы.
В глаза сразу бросается окно на противоположной двери стене. Это не то, чего бы мне хотелось: окно маленькое, грязное и деревянные косяки совсем не привлекали, покрытые облупившейся краской. К счастью, стены выглядят намного лучше, оклееные обоями нежно-жёлтого пастельного цвета. Скрипучие половицы пола прикрыты самотканной "дорожкой"; ржавая железная кровать стоит посередине правой стены; по бокам от неё стоят две небольшие дубовые тумбы, полностью пустые; платяной шкаф с покосившейся дверцей стоит справа от двери, опять же по правой стене. Левая сторона комнаты совсем пуста. По-моему, не мешало бы преобразить помещение.
Дверь открывается, слегка толкая меня в спину, и я отхожу в середину комнаты, внимательно смотря на Анатолия, просунувшегося в дверной проем.
- Вот, держи, - он бросил на пол у меня перед ногами постельное бельё. - Можешь осмотреть дом, если захочешь, но на улицу выходить не стоит.
Он уходит, оставив за собой лишь еле уловимый запах одеколона. Мда, хорошего обращения мне не видать, хотя, возможно, это ещё и неплохо. Подобрав бельё, я застрелила кровать и вышла из комнаты. Коридор очень узкий, но, думаю, большой толпы тут быть не может. Заглядываю в каждую комнату, постепенно узнавая, что тут три комнаты для дружков Цоя, одна для него, где он и сидит, одаривая меня вопросительным взглядом, как только я заглядываю, и ванная. Все помещения такие же мрачные и скучные, как и мои апартаменты. Скрепя сердце и затаив дыхание, вновь прохожу ненавистную лестницу и, так же заглядывая в каждую дверь, нахожу кухню, ещё одну ванную.
Остаётся только одна не осмотренная мной комната. Та, в которую заходил Цой, и из которой лился свет. Уже сама дверь, отличающаяся от остальных тем, что гладко выстрогана и покрашена в белый цвет, наводит на какие-то подозрения. Особая?
Тихонько толкаю дверь, но она открывается в другую сторону, поэтому тяну на себя. Моему взору открывается светлая комната, обустроеная явно лучше других. Светло-розовые стены, гладкий блестящий паркет, чистое окно, кровать из красного дуба с белоснежным бельём, комод, письменный стол, включённый свет. Тут явно кто-то живёт, но я сейчас никого не вижу. Только одинокий мак в горшке на подоконнике. Именно он и привлекает моё внимание.
Почва влажная, значит его совсем недавно поливали, и нет ни единой болезни. Кто же за ним ухаживает?
Дверь распахивается и водитель влетает в комнату, но, увидев меня, тут же разворачивается и спешит выйти.
- Стойте! - я подбегаю к нему, хватая его за рукав костюма. - Расскажите мне всё, что вы знаете. Пожалуйста.
- Я... Я не могу...
Жалобно смотря в зелёные глаза, я ещё крепче вцепилась в ткань. Мужчина тяжело вздохнул и согласился рассказать всё, ему известное, только где-то в укромном месте, чтобы Цой случайно не услышал разговора. Я пригласила водителя в свою комнату, где закрыла дверь на металлическую задвижку.
- Я слушаю, - я присаживаюсь рядом с мужчиной на постель.
- Та комната, которую Вы видели... Она принадлежала когда-то Евгении Васильевне, названной сестре Анатолия, на которую вы, по его словам, так похожи. Эта девушка не была его действительной родственницей. Когда-то она встретилась Анатолию Васильевичу на улице, когда искала пропитания. Она приехала откуда-то из заграницы, получила работу, но была жестоко обманута своим возлюбленным и лишилась всего, что у неё было. И вот, Цой решил помочь ей, они очень сблизились и стали называться братом и сестрой. Женя взяла русское имя, отчество... Но их все равно вскоре разлучили.
- Что-то случилось?
- Она была убита...
Стук в дверь прервал рассказ, которым я действительно заинтересовалась. Открыв, я увидела перед собой Цоя, оперевшегося о косяк.
- О, Гер, ты чё тут забыл? - вскинув брови, спросил Анатолий.
- Я позвала его, мне нужно починить дверцу шкафа, - соврала я, не желая подвергать единственного хорошего здесь человека опасности.
- Починит в другой раз. Сейчас, Гер, поехали, нужно успеть до Питера до полуночи.
- До свидания, - водитель улыбнулся мне на прощание и вышел.
Цой покинул меня презрительным взглядом и тоже ушёл. Интересно, они все уедут? Наверняка нашли новую жертву. Если так, мне искренне жаль её...
Как только автомобиль скрылся из виду, я отошла от окна и ещё раз осмотрела комнату. Мне нужно как-то её преобразить, но как?
Думаю, стоит постелить на пол другой ковёр, починить шкаф, сделать что-то с кроватью и украсить голую стену. Но где я всё это возьму...
Просмотрев ещё раз каждую комнату, я обнаружила в кухне небольшую кладовку, где как раз валялся старый ковёр, который ещё вполне может принять достойный вид с моей помощью. Длинная гирлянда из коробки с новогодними игрушками тоже пригодится. А так же битое стекло, старая рамка для фотографий, грязные, но пригодные к использованию краски, разорванные бусы и коробочка хороших острых кнопок.
Сложив всё на тумбочках, я нарушила наказ Цоя и через окно (так как входная дверь оказалась заперта) вылезла на улицу. Там я повесила ковёр на бельевую веревку и хорошенько выбила его первой попавшейся под руку палкой, а затем и вымыла. Оставив его сохнуть, вновь через окно залезла в дом и принялась делать картину из битого стекла, покрывая лаком и блестками. Когда я закончила, на улице уже темнялось - восемь вечера, как-никак.
Захватив из кухни кружку чая и бутерброд, я уселась на кровать, предварительно захватив краски, кисточку из рюкзака, рамку, найденную в кладовке, и маленький пластмассовый стаканчик с водой, и стала приводить потрескавшуюся рамку в божий вид. На это у меня ушло примерно полтора часа. Честно говоря, я немного вымоталась, но закончить начатое хочется. Как только рамка высыхает, вставляю в неё картину из стекла, вешаю на стену; вокруг развешиваю фотографии, смахивая непрошеную слезу от воспоминаний о прогулках с Никитой; обрамляю композицию гирляндой, выключаю свет и, запрыгнув под одеяло, наслаждаюсь видом.
Весь день я не думала о Никите, но сейчас, кажется, самое время. Его слова "Дор, я люблю тебя!" крутятся в голове, и я чувствую себя виноватой перед ним в том, что у меня нет к нему никаких чувств, кроме любви дружеской, которая вряд ли перерастёт во что-то большее. Давит ещё и осознание того, что мы теперь наверняка уже не встретимся, я не увижу его глубоких, полных чувств карих глаз, не поправлю его упавшие на лоб шоколадные волосы, не обниму его... Это очень тяжело осознавать. Потеря друга то же самое, что потеря брата или сестры...
А каково-то там моей маме? Я давно не созванивалась с ней, и возможности сделать это теперь нет... Мама... Мама! Когда я звонила последний раз, трубку поднял Цой. Что с ней? Где она?
Сомнение, страх, боль - всё смешалось в одно. Расхаживая из угла в угол, я нервно стираю пот со лба и пытаюсь внушить себе, что все хорошо.
Когда на самом деле вряд ли это так.