Зацвести в Готеме

Дни в оранжерее текли, как медленная, теплая река. Утро начиналось с тихого ритуала Айви с лейкой и микроскопом, а Харли – с попыток помочь (или, чаще, весело навредить) и чашкой травяного чая. Днем – игры, разговоры, нелепые подарки-неудачи, которые Айви принимала с терпением, граничащим с чудом. Вечера – совместное приготовление ужина (под строгим надзором Айви, не допускавшей повторения "печенья-убийцы") или чтение в тишине под шум гигантских листьев. А по ночам... по ночам все чаще были тихие разговоры у печки или просто молчаливое присутствие друг друга в уютной темноте.

Харли почти перестала вздрагивать от резких звуков. Смех ее стал громче, свободнее, а в глазах появилось что-то новое – не прежняя истеричная веселость клоуна, а искренняя, легкая радость. Она училась различать папоротники, узнала, что не все кактусы любят обильный полив, и даже начала понимать, почему Айви может часами смотреть на делящиеся клетки. Мир Джокера, его смех, его унижения – все это казалось далеким, чужим кошмаром, как будто отмытым дождем и теплом оранжереи.

Именно в этот момент, когда защитные стены Харли начали рассыпаться, а сердце – доверчиво открываться теплу и странной, колючей нежности Айви, прошлое нанесло удар.

Они сидели на полу в гостиной зоне, разбирая старую коробку с семенами, которые Айви давно хотела рассортировать. Харли болтала без умолку, строя грандиозные планы о том, как они вырастят гигантскую тыкву, чтобы отправить ее в космос, или создадут розу, пахнущую жареным беконом. Айви терпеливо слушала, лишь изредка вставляя замечания о биологической невозможности беконной розы, но без прежней язвительности. В воздухе витал легкий запах земли и старой бумаги, смешанный с ароматом ромашкового чая.

Внезапно из кармана рваных джинсов Харли, брошенных на кушетке после утренней возни с растениями, раздался резкий, пронзительный гудок. Харли замерла на полуслове. Этот звук... Этот специфический, требовательный гудок... Он был запрограммирован только для одного человека. Вернее, для его прихвостней, которые связывались с ней только по его приказу.

Кровь отхлынула от лица Харли. Веселье в глазах погасло, сменившись животным ужасом и... надеждой? Смятением? Она бросила горсть семян и вскочила, как ошпаренная.

– Что? – Айви нахмурилась, отложив пакетик с семенами. Ее зеленые глаза сразу уловили перемену в Харли – мгновенное окаменение, потом лихорадочную суету.

Харли не ответила. Она рванула к кушетке, с рывком вытащила из кармана старый, потрепанный телефон (который, как она думала, давно разрядился или потерял сигнал в оранжерее). Экран светился зловещим синим. Одно новое сообщение. От "Крысы" – одного из самых подлых и преданных Джокеру гоблинов.

Пальцы Харли дрожали, когда она открыла сообщение. Не слова. Только картинка. Слайд из старой презентации Arkham Asylum. На ней – молодая, наивная Харлин Квинзель в строгом костюме психолога, с аккуратной прической и глупой, доверчивой улыбкой. Подпись: *"Босс вспоминал старые добрые времена. Скучает по своей куколке. Говорит, пора домой, Харли. Игрушки не должны убегать."*

Мир вокруг Харли поплыл. Оранжерея, Айви, запах земли и чая – все исчезло. Перед глазами стояло только это лицо – лицо глупой девочки, которая поверила монстру. И его голос, пронзительный, ядовитый, заполнил голову: *"Куколка! Сломанная игрушка! Ты думала, ты сбежишь? Думала, ты что-то значишь? Ты – НИЧТО без меня! Никому не нужна!"*

– Нет... – прошептала Харли, сжимая телефон так, что треснул экран. – Нет, нет, НЕТ!

– Харли? – Айви встала, ее голос был осторожным, но твердым. Она видела, как преобразилось лицо Харли – из живого, сияющего оно стало маской ужаса и ненависти. – Что случилось? Что это за сообщение?

Харли резко обернулась. Ее глаза, обычно такие ярко-голубые, были темными, полными боли и внезапной, бешеной злобы. Она трясла телефоном перед лицом Айви.
– Что случилось?! – ее голос сорвался на крик, резкий, истеричный. – Это ОН! Он прислал! Его крыса! Смотрит на меня! Смеется! Говорит, что я... что я его игрушка! Что пора домой! – Она дико засмеялась, но в смехе не было радости, только надрыв и отчаяние. – Домой! В этот цирк ужасов!

Айви сделала шаг назад, не от страха, а от шока. Она видела Харли напуганной, уязвимой, даже плачущей. Но такую – дикую, агрессивную, с глазами, полными ненависти ко всему миру – она не видела никогда. Растения вокруг замерли, листья ближайшего папоротника поникли.
– Харли, успокойся, – сказала она ровно, стараясь сохранить контроль над ситуацией. – Это просто сообщение. От какого-то подонка. Он не здесь. Он не может тебя достать. Ты в безопасности.

– Безопасна?! – Харли фыркнула, и это прозвучало как плевок. Она метнулась по комнате, как загнанный зверь. – Ты думаешь, эти стеклянные стены защитят меня от НЕГО? От его мыслей? От его... его власти?! Он ВЕЗДЕ, Ред! В моей голове! В каждом темном углу! В каждом смехе! – Она резко остановилась, ткнув пальцем в Айви. – А ты! Ты сидишь тут в своем зеленом монастыре, как... как королева в башне из слоновой кости! Думаешь, ты лучше его? Ты просто прячешься здесь, в своих джунглях! Прячешься от мира, от людей, от всего!

Слова били, как кнутом. Айви застыла. Все тепло, вся терпеливая нежность, что копилась в ней за эти дни, испарилась, сменившись ледяной волной праведного гнева. Не на Харли. На того, кто довел ее до этого состояния. Но боль от несправедливости удара была острее.
– Я не прячусь, Квинн, – прозвучал ее голос, низкий, опасный, как шипение змеи перед ударом. – Я строю свой мир. Мир, где есть порядок, уважение и жизнь. В отличие от его мира хаоса, боли и смерти.

– Уважение?! – Харли закатила глаза с преувеличенным сарказмом, но в ее голосе звенели настоящие слезы. – Ты уважаешь только свои колючки и горшки! Ты думаешь, ты лучше него? Хотя бы тем, что не бьешь своих "подопечных"? О, да! Ты просто кормишь их своими волшебными травками и смотришь свысока, пока они зализывают раны! Ты такая же холодная и отстраненная, как твои драгоценные кактусы!

Это было слишком. Слишком больно. Слишком несправедливо. Айви видела, как Харли зализывает раны. Видела ее страх, ее кошмары. *Принимала* ее, несмотря на хаос и неуклюжесть. *Доверила* ей частичку своего спокойного мира. И вот теперь – этот удар в спину. Эта проекция ее боли на того, кто пытался помочь.

Лицо Айви стало каменным. Зеленые глаза вспыхнули холодным, ядовитым огнем. Она выпрямилась во весь рост, и казалось, сама оранжерея замерла в ожидании ее реакции. Растения вокруг напряглись, листья монстеры сомкнулись, как щиты.
– Я не бью тех, кого... – она сделала едва заметную паузу, слово застряло в горле, но она выдохнула его, – *кого считаю близкими*. – Голос был ледяным, режущим. – Я не ломаю их. Не играю их чувствами. Не превращаю в... в сломанную игрушку для своего удовольствия. – Она посмотрела на Харли не с гневом, а с внезапной, пронзительной жалостью и разочарованием, которые были в тысячу раз больнее крика. – А ты... ты все еще позволяешь ему это делать. Даже отсюда. Даже без него. Ты – его лучшая работа, Харлин Квинзель. И самая печальная.

Харли словно получила пощечину. Она отшатнулась, ее рот открылся, но не издал ни звука. Весь ее гнев, вся ярость разбились о каменную стену этих слов и того взгляда – полного не гнева, а... сожаления. И правды. Страшной, унизительной правды. Она чувствовала, как слезы подступают, но гнев и стыд не давали им вырваться.

Айви отвернулась. Резко. Как будто вид Харли был ей невыносим. Она подошла к разбросанным семенам, но не стала их собирать.
– Уйди, – сказала она тихо, но с такой неоспоримой силой, что Харли вздрогнула. – Пока не сказала чего-то, что уничтожит мои *Sarracenia*. И... нас.

Она не стала ждать ответа. Развернулась и ушла вглубь оранжереи, в самую густую зелень, где свет аварийных ламп едва проникал. Ее силуэт растворился в тени гигантских листьев, оставив Харли одну посреди разгрома – разбросанных семян, опрокинутой кружки с чаем и давящей тишины, нарушаемой только ее собственным прерывистым дыханием и тихим, зловещим бульканьем кувшиночника неподалеку.

Телефон выпал из ее ослабевших пальц и со стуком упал на каменный пол. Сообщение с ее глупым, улыбающимся лицом все еще светилось на треснувшем экране. Как обвинение. Как напоминание.

Она стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как стыд, гнев и невыносимая боль разрывают ее изнутри. Слова Айви висели в воздухе, ядовитые и неоспоримые: *"Ты – его лучшая работа. И самая печальная."*

Тепло оранжереи вдруг стало ледяным. Запах земли – удушающим. Зелень вокруг – не убежищем, а клеткой. Клеткой, где она снова была одна. Сломанная. Игрушка. И та хрупкая вера, что здесь, среди ядовитых лепестков, она может быть чем-то большим, рассыпалась в прах, как высохший лист под ногами. Она медленно опустилась на пол среди разбросанных семян, обхватила колени руками и замерла, стараясь не дышать, не чувствовать, не существовать. Первая трещина в их хрупком мире стала пропастью. И Харли стояла на краю, глядя в темноту, куда ушла Айви, и не знала, есть ли мост обратно.