Мотылек
Дождь шептал о потерянном, о не высказанном, касаясь крыш, как нежные прикосновения, и превращая землю в зыбкое зеркало ночи. Он плакал не злобно, а меланхолично, словно вспоминая ушедшие дни. Сегодня, по своей дурной привычке, я решил пройти через частный сектор, хотя мог бы без труда шагнуть через пшеничное поле и не пачкаться в слякоти. Хорошо хоть мозгов хватило в сапогах пойти.
Говорят, когда погибает музыкант, ему перед уходом в небытье, дают возможность самому пролить дождь, написать свою мелодию. Ну и вот, судя по этому ливню, творец судьбой был не очень-то и доволен, ибо дождь становился все сильнее, превращая ночь в непролазную тьму и мокрый кошмар.
Ночь девятнадцатого ноября окутала мир непроницаемой тьмой. Лишь одиноко стоящие фонари освещали мне путь, но, к сожалению, не грели. Теплый рыжий отражался в грязных лужах, разбросанных по дороге. Высокие, мрачные деревья словно стояли над душой, вслушиваясь в мое сердцебиение, ожидая моих слов, чтобы вынести вердикт. Вдали виднелся тупик. Соседский забор. Поворот направо, оттуда минуты две и я дома.
Холод собачий пробирал до костей, ноги шли сами, мысли в голове слипались в один большой мерзкий ком не пойми чего. Пальто — бесполезная броня, словно не существовала вовсе. Осталась только единственная надежда — куда-то идти дальше, зная, что осталось чуть-чуть — и я уже дома.
Сколько здесь живу, а каждый день для меня, как день сурка. Я просто потерял счет времени. Часы бегут сами собой , а дни сваливаются друг с другом, все одно и тоже, те же лица, те же голоса и чувства. Время — безжалостный беглец, дни — бесконечная каша из одних и тех же ингредиентов.
Не знаю, сколько бы я еще пер вперед, сверля взглядом этот унылый зеленый забор, если бы не мужская фигура, выскользнувшая из темноты. Облик его сложился из фонарного столба и голого куста под ним. Словно призрак это нечто поплыло медленно ко мне и вот я уже смог разглядеть до тошноты знакомую физиономию и общий вид. Он промок до нитки, но выглядел... каким-то неземным, словно вышел из давней, запретной мечты. Он шел навстречу, все такой же высокий, тонкий, почти неуловимый в пространстве. На нем - те самые, черт возьми, нелепые зеленые брюки с позвякивающими серебряными цепочками, кеды из кожзама, которые скрипели при каждом шаге, и потертая кожанка, которая явно не спасала от такого ливня. Он улыбался. Виновато. Так, как улыбался всегда, когда накосячит или просто не знал, что сказать.
Он приблизился, и дождь словно взбунтовался, размывая очертания мира, словно художник, стирающий фон, чтобы подчеркнуть главный объект. Все вокруг померкло, и лишь его образ стал кристально четким. Его тонкие пальцы, такие длинные и аристократичные, – я помнил каждый их изгиб. Сейчас они сжимали над головой что-то пухлое, прикрывая волосы от ливня. Я прищурился сквозь капли, пытаясь понять, что это. Обложка... синяя, с тиснением... «Спирица». Моя любимая книжка.
Мой взгляд скользнул дальше. По этим пальцам, которые когда-то касались моих текстов так нежно и так отстраненно, как к главному сокровищу этого мира. По запястьям, тонким до нелепости, из-под рукавов кожанки. По влажной коже куртки, которая, кажется, стала еще более побитой жизнью. По этим дурацким зеленым брюкам – они намокли, прилипли к худым ногам, и цепочки позвякивали глуше, словно под дождем сами звуки становились тяжелее.
Я не отрываясь смотрел на его лицо. Дождь стекал по волосам, которые стали темнее и прилипли ко лбу. Глаза – все такие же большие, слишком выразительные для такого худого лица. В них плескалась смесь вины, надежды и, внезапно, какого-то вечного потерянного взгляда, которого я никогда не замечал. Вместо этого, там всегда был огонек. Мааааахонький такой, малюсенький огонечек. Губы, чуть полноватые, растянуты в той самой кривоватой, виноватой улыбке. На скуле – маленький шрам, который появился после того дурацкого падения с подоконника, когда этот придурок отобрал у меня черновик, и я помнил, как еще потом сверху влепил ему от души – и как он смеялся, несмотря на боль, а я смеялся вместе с ним, потому что не мог иначе.
И вот он стоит, весь мокрый, нелепый, с моей любимой книгой над головой, все еще моя муза, несмотря на весь этот дождевой театр абсурда и мое взрослое, правильное отвращение. Каждая прожитая с тех пор минута, каждый выстроенный кирпичик моей новой, стабильной жизни - все это рушилось под этим взглядом, под этим хлюпаньем кед, под этим видом тонких пальцев, сжимающих книгу Спирицы. И я понимал, что даже сквозь годы и перемены, некоторые якоря остаются на месте, как бы ты ни пытался их вырвать из себя, они лишь глубже врастают в плоть и кровь.
Каждая деталь, каждая мелочь, которую я, казалось бы, давно вычеркнул из памяти, вдруг всплыла с ошеломляющей ясностью, наполняя меня странным, горьковато-сладким чувством. Как он морщил нос, когда смеялся, а я чувствовал, как смеется мое собственное сердце. Как поджимал губы, когда злился, и я хотел... нет, черт... Как наклонял голову, когда слушал, делая вид, что ему нет дела, но на самом деле впитывая каждое слово. Я не просто смотрел – я вспоминал, рассматривая его нынешнего сквозь призму прошлого, сквозь все те чувства, что когда-то разрывали меня на части. Это было болезненно, но четко, до дрожи в кончиках пальцев.
Сколько лет прошло? Два? Четыре? Восемь? Как отрасли его волосы... Честно говоря, я не думал, что мы встретимся в какой-то грязной подворотне. Точнее, я вообще не думал, что мы встретимся.
- Приветствую... Мотыль, - сипло выдавил он, словно откашливаясь. Между словами повисла долгая, многозначительная пауза, как будто он выбирал, каким именем назвать меня, взвешивая каждое слово на весах памяти.
Не зная, что ответить, я молчал. Просто дышал, пытаясь вместить в себя весь этот абсурд и чудо, всю эту невыносимую нежность и ярость.
- Слушай. Я прекрасно понимаю тебя и твои чувства. Немного неловко встретиться здесь и сейчас, не так ли?
Зрачки его заметались как испуганные птицы. Краешки губ задрожали, а бледные, тонкие пальцы принялись наминать несчастную книжку в руках.
Я не чувствовал неловкости. Что за чушь? Неловкость – это когда забываешь имя при встрече, или спотыкаешься на ровном месте. Это неловкость. А это... это была густая, вязкая смесь злобы, такой плотной, что ее можно было жевать, и тошноты, поднимающейся к горлу от одного его вида. Тошнота от всего – от его виноватой улыбки, от этих чертовых брюк, от того, что он вообще посмел появиться здесь, сейчас. Но так нельзя. Это было слишком... драматично, слишком театрально для меня, человека, который просто устал. Устал от всего – от памяти, от боли, от его вечного непонимания.
Он никогда меня не понимал. Никогда. Ни единого раза. И вряд ли бы понял, даже если бы я вывернул перед ним свою душу наизнанку, показал каждую кровоточащую рану. Он никогда не хотел меня понимать, потому что это разрушило бы его уютный, удобный мирок. Он не хотел верить. Никогда. Ни в мои мечты, ни в мою любовь, ни в то, что я могу сломаться. А теперь стоит здесь, промокший, жалкий, с моей книгой.
Хочется врезать. Да врезать так, чтобы не вякал больше. Чтобы и словечка мерзкого не вышло из его поганого рта, чтобы эта виноватая улыбка стерлась с его лица навсегда, оставив лишь пустоту, ту, что он оставил во мне.
- Будь добр. Убери Спирицу. Не мучай его, - выдавил я, голос дрожал, но не от холода или волнения, а от закипающей ярости. Он не должен касаться этой книги, не должен осквернять ее своим присутствием.
Ливень заглушил мой дрожащий голос, или он просто не хотел слышать. Наверное, и то, и другое.
И кто ты? Биомусор, ошибка природы, что продолжает жить, когда все вокруг гниет? Или человек, которого я никогда не забуду, даже под страхом смертной казни, даже если сотни лет пройдут, и я забуду свое имя?
Слов моих он, может, и не услышал, но мимику считал. И на том спасибо. Он неловко улыбнулся и спрятал книжку за пазуху, прямо под кожанку, давая дождю возможность вымочить его до нитки, забирая последние крохи тепла.
Пока он с такой легкостью и аристократичностью размахивал руками и курткой, до меня донесся знакомый аромат. Странный такой, то ли сладкий, то ли.. не знаю. Сандал что ли?
И меня как в жар бросило. Знаете, такое чувство, когда выходишь из дома, и вдруг, из ниоткуда, накатывает запах, как двадцать лет назад, из самого детства, когда мир был добрым и девственным. Такой необычный, но до боли любимый, впечатанный в генетическую память. Странно объяснить, поймут лишь те, кто в детстве жил.
Именно сандал всегда вдохновлял меня. Или нет? Или вот это нечто, стоящее передо мной? Может именно он был тем вдохновением, в ночи внезапно врывающимся в мою комнату теплым ветром, обдавая спину и нашептывая мне на ухо идеи для творений. Тех самых, о которых мне трындит сейчас все окружение. Ими я дышу. Ими я живу.
Я, как пламя свечи, спокойный и буйный одновременно. Беспричинно дергаюсь из стороны в сторону. Малейшее дуновение, и меня больше нет. Останется лишь ядовитый след, со временем исчезающий безвозвратно.
- В ночь на девятнадцатое ноября мы встретились. Потом мы были вынуждены бежать. Помнишь? Потом мы еще долго шутили, что снова... - начал он, его голос был тихим, почти нежным, словно он пытался заново построить мост между нами, кирпичик за кирпичиком.
- Шутил так только ты. Не я. Не путай меня и себя, - прохрипел я, чувствуя, что много сказать я не смогу.
- Ладно, не кипятись. Я понял, - тяжелый вздох, - что ж...
- Не трепи мне нервы. Тебе же что то нужно? Ты же не просто так не прошел мимо, да? Не просто так ты тут стоишь и караулишь?
Оооо... Как он нервничал, я чувствовал хорошо. Всегда. Слишком хорошо.
- Послушай, Мотыль. Ситуация тяжелая... - произнес он, еле ворочая языком, - в общем проблемы с жильем. Я уже и не знал, куда податься. Я исчерпал терпение всех, осталось только твое.
- Мое - тоже.
- Неправда.
Действительно... Не правда.
Честно. Я пытался еще что-нибудь да вякнуть, но сил не было. Язык словно присох к небу. Позорище.
Я молча прошел сквозь него. Домой.
Не знаю, улыбался ли он, или его лицо искажала маска боли и раскаяния, был ли он счастлив, наслаждался ли он моей слабостью, но его тяжелый вздох на своей шее я почувствовал. Больше я не видел его глаз, не читал его мыслей. Я не хотел. Я устал.
Вот. Еще немного и пырнет. Оставит в одиночестве и бесславии измученный жизнью труп под этим фонарем. И найдет меня тот сосед за зеленым забором, ворчливый старик, которому я всегда мешал своим существованием, своим светом, своим дыханием. «Мотыля больше нет!» – пробурчит он, злорадно ухмыляясь, и пойдет пить свой вечерний чай, не подозревая, что вместе со мной ушла частичка этого мира, маленькая свеча, которая могла бы разгореться в яркое пламя, если бы в нее продолжили подливать масло и подбрасывать всякий мусор. Но этого уже никто не узнает. Или узнает? Может быть, кто-то вспомнит мои слова, мои мысли, мои мечты, записанные на клочках бумаги и оставленные где-то на моем рабочем столе? Или я просто исчезну, как капля дождя в океане, не оставив после себя ничего, кроме смутного воспоминания в сердце одного безумца?
И найдет меня тот сосед за зеленым забором.
«Мотыля больше нет!»