Солнечное затмение // Феликс
Сколько времени прошло?
Несколько минут, час или больше — неважно; никто не считает, как не считает песчинок или звёзд — как не считает, сколько раз Феликс коснулся губами кожи, обнаженной лишь частично.
Здесь тесно. От обуви едва удалось избавиться — она лежит где-то внизу, под сиденьем, — а под бедра пришлось постелить его рубашку.
Кончиками ногтей — по его плечам, высматривая лицо в слабом голубоватом освещении подземной парковки. У Феликса блестят губы — целовались так много, до исступления и дрожи; почти до стона, подавленного глубоко в горле — и горят глаза. Он подползает ближе — обивка сидения тихо поскрипывает — и со звоном расстёгивает свой ремень.
Луи Виттон.
Улыбнуться. Контракт всё-таки подписал.
Наверное, Нинтендо тоже зарядил — на случай, если нужен будет предлог пригласить к себе.
Феликс склоняется и пробует улыбку на вкус — ещё и ещё, пока эта ласка не отзывается глубинным трепетом в самом низу живота.
— Машина закрыта?
— Да, — отвечает он, и его шепот жжётся на губах. — Только постарайся быть потише…
Не могу обещать.
Продвинуться чуть дальше — к окну, — привстать, упираясь затылком в стекло. Холодно. Прижать колено к спинке, вторую ногу спуская вниз, побуждая Феликса ещё приблизиться. Но он не торопится: ему нужно время, чтобы подготовиться и разобраться с защитой.
Как же тянет, ноет внизу — зовёт к нему, да так сильно, что эти ощущения кажутся мучительными, практически непреодолимыми… Невыносимыми.
Феликс касается губами колена — вздрогнуть, — и неожиданно это место оказывается очень чувствительным. Затем он подхватывает под бедром, целует снова, прижимается щекой и смотрит смотрит смотрит — невозможно вынести этих глаз!..
— Как ты хочешь, — начинает он тихо, низко, — прижать к груди или закинуть мне на плечи?
Слишком мало места.
— К груди.
После Феликс снова склоняется, прижимаясь — пульсация его члена меж половых губ чувствуется слишком сильно, — целует у виска и прислоняется щекой к щеке.
— Как мы будем оправдываться за то, что задержались? — спрашивает на улыбке, толкаясь и придерживая за талию.
И ответить невозможно, — даже если было бы нужно, — потому что границы стираются, потому что мир — который казался враждебным и негативным, — на самом деле оказывается карамельным на вкус. Ведь все что требовалось — он, его руки повсюду, запах одеколона и сбитый, тихий голос; а далее — запотевшие стёкла машины, его имя на кончике языка и бесконечное, немое, никогда не озвученное «пожалуйста пожалуйста пожалуйста, не отстраняйся, не останавливайся ни на долю секунды — растяни этот вечер на время, равное фотонам солнца».
Не может существовать счастья на свете — и если это так, то почему же трепет по рукам отзывается дрожью сердца, почему же не остаётся ни одной мысли от близости с ним, почему же каждая секунда с ним раскрывается необъятной, необъяснимой, неописуемой любовью.
И с ним так каждый раз: это не секс, а сплошные занятия любовью — и Феликс привлекает к себе, цепляет за волосы, оттягивает, вынуждая выгнуть шею, и целует, пока не замлеют губы — до темноты в глазах, пустоты в голове и сдавленных стонов.
Он ловит сверкание глаз в этом душном салоне, тихо просит быть смелее — а сам едва способен на смелость, — и сразу — бедрами навстречу, насаживаясь, когда Феликс отвечает тяжёлым влажным вздохом у самого уха и не сдерживает голос — и его стон совсем сводит с ума.
Внезапно прерывается, выходит, ловко переворачивает, отодвигаясь к самой двери, и говорит упереться руками в окно — тесно, — щипает губами меж лопаток и вновь толкается, входя резковато до сорванного дыхания и почти умоляющего «Феликс…»
Ладони скользят по ледяному стеклу, остаются разводы на запотевших окнах — а внизу всё горит, в месте, где два тела становятся одним — там, где сосредоточены все чувства и невероятное, почти болезненное удовольствие.
Когда Феликс, придерживая за бедро, второй рукой, поглаживая по коже, спускается ниже — по линии живота, почти щекотно, — и касается клитора, как все чувства достигают своего пика; они выливаются в трепет по ногам, в горячую пульсацию и головокружение — до закатанных глаз и соскользнувших со стекла рук.
С ним всегда так.
Нежность — страсть, осторожность — безумие; как луна затмевает солнце или солнце — луну, так и Феликс, прижимаясь и упираясь спиной в крышу машины, накрывает собой, не останавливаясь.
Несколько раз грубо толкнувшись, кончает, цепляя губами хрящик уха, — со стоном, намеренно низким, грудным…
Господи.
Ещё раз так сделает — и придётся продолжить ночь где-нибудь в отеле.
— Кстати, — говорит тихо, полу-звонко почти сразу, — я зарядил Нинтендо.
— Предлагаешь зайти поиграть?
Феликс смеётся, переводя дыхание.
— Если захочешь. Можно и не только в него.