Глава 4
Ошеломление от поцелуя длилось не больше секунды. Затем мозг Банчана, пробиваясь сквозь алкогольный туман и шок, наконец, заработал. По его телу прокатилась волна адреналина, сжигая стыд и замешательство, оставляя только первобытную, животную ярость.
— Не трогай меня, ублюдок! — его рык был хриплым, надорванным. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но верёвки лишь глубже впились в запястья, выступила кровь. — Руки прочь! Я тебя убью! Слышишь, сукин сын? Я сломаю тебя!
Чонин отстранился, его глаза блестели в полумраке. Сначала на его губах дрогнула улыбка. Потом он тихо рассмеялся. Это был не весёлый смех, а холодный, металлический звук, полный презрения и наслаждения.
— Какой шумный, — прошептал он, качая головой. — И такой… предсказуемый. Угрозы. Кровь. Насилие. Это всё, что у тебя есть, детектив? Это скучно.
— Отпусти меня! — закричал Банчан, снова пытаясь вырваться. Его мускулы напряглись до предела, на лбу выступил пот. Бессилие разъедало изнутри, делая ярость только острее.
Лицо Чонина внезапно стало серьёзным. Детская игривость исчезла, сменившись ледяной целеустремлённостью.
— Ладно, — тихо сказал он. — Если не можешь вести себя прилично, тебя нужно заткнуть.
Он повернулся, подошёл к той самой стеклянной витрине и открыл её. Его пальцы скользнули по содержимому с привычной нежностью, прежде чем он выбрал один предмет — чёрный кожаный кляп с ремнями. Он вернулся к кровати.
Увидев это, Банчан начал бороться с удвоенной силой. Он извивался, пытаясь откатиться, но Чонин был быстрее. Он одной рукой с силой сжал челюсти Банчана, заставив того открыть рот. Боль была резкой, оглушающей.
— Нет! Не смей! — попытался крикнуть Банчан, но это был уже только нечленораздельный рёв.
Следующее мгновение наполнилось удушающим присутствием кожи во рту. Кляп был влажным, с привкусом латекса и чего-то чуждого, сладковатого. Ремни с щелчком застегнулись на затылке, намертво фиксируя его. Теперь он мог только издавать глухие, яростные звуки, а его дыхание стало тяжёлым и свистящим.
Слёзы унижения и бешенства выступили на глазах. Он был полностью беспомощен. Лишён даже голоса.
Чонин смотрел на него с хищным удовлетворением, изучая его лицо, искажённое гримасой.
— Вот так лучше, — он провёл пальцем по мокрой от слёз щеке Банчана. — Теперь ты не сможешь испортить момент.
Его руки переместились к поясу штанов Банчана. Детектив замер, его глаза расширились от предчувствия ужаса. Он снова попытался вырваться, но это было бесполезно. Чонин с лёгкостью расстегнул пряжку, молнию и стащил с него джинсы, а затем и боксеры (или трусы-боксеры).
Холодный воздух комнаты обжёг оголённую кожу. Банчан почувствовал приступ тошноты. Он зажмурился, пытаясь отключиться, сбежать внутрь себя. Но его тело предавало его. Оно дрожало от страха, ярости и адского, неконтролируемого возбуждения, вызванного смесью унижения, опасности и противоестественной близости с этим монстром.
Он почувствовал прикосновение. Сначала просто пальцы, скользящие по внутренней поверхности бедра. Холодные, уверенные. Потом… тепло. Дыхание. И влажность.
Банчан дико замотал головой, пытаясь вытолкнуть кляп, издавая заглушённые, отчаянные звуки. Его протесты утонули в коже.
Чонин не спешил. Его действия были медленными, почти ритуальными. Он не просто делал оральный секс (или минет). Он изучал. Он пробовал. Каждую реакцию, каждый мускул, дёргающийся в теле детектива. Он заставлял Банчана чувствовать каждое прикосновение языка, каждое движение. Это была пытка. Пытка, доводящая до исступления.
Банчан плакал. Тихие, бессильные слёзы катились по вискам и впитывались в ткань кровати. Он ненавидел это. Ненавидел Чонина. Но больше всего он ненавидел своё собственное тело, которое предавало его, отвечая на эти чудовищные ласки диким, постыдным наслаждением. Волны удовольствия, грязного и запретного, накатывали на него, смешиваясь с болью и унижением, пока он, сдавшись, не достиг мучительного, нежеланного оргазма с глухим стоном, запертым в горле.
В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием.
Чонин медленно поднялся. Он вытер губы тыльной стороной ладони, его глаза сияли триумфом.
— Видишь? — его голос был тихим и проникновенным. — Ты не просто хочешь этого. Ты — часть этого. Твоя тьма разговаривает с моей. И ей нравится.
Банчан лежал неподвижно, опустошённый, разбитый. Он не мог даже смотреть на него. Стыд сжигал его изнутри.
Чонин отошёл на минуту, вернувшись с аккуратно сложенной одеждой Банчана — его джинсами, рубашкой, даже носками. Он стал одевать его с той же методичной, почти нежной тщательностью, с какой раздевал. Каждое прикосновение теперь жгло, как раскалённое железо.
Затем он достал из кармана маленький шприц-тюбик.
Увидев его, Банчан снова забился в панической борьбе, издавая заглушённые вопли. Но это было бесполезно. Чонин уверенно нашёл вену на его шее и одним быстрым движением ввёл препарат.
Холодная волна немедленно разлилась по телу Банчана. Сознание начало уплывать, края зрения поплыли. Последнее, что он видел, — это лицо Чонина, склонившееся над ним, и его шёпот, долетавший как сквозь толщу воды:
— До скорой встречи, детектив. Спи сладко.
Тьма поглотила его без остатка.
---
Очнулся он от знакомого запаха. Пыли, старого дерева и собачьей шерсти. Его веки медленно открылись. Он лежал на своей собственной кровати. В своей собственной спальне. Утренний свет робко пробивался сквозь жалюзи.
Он лежал неподвижно, несколько минут просто пытаясь осознать, где он. Память возвращалась обрывками. Клуб. Темнота. Комната. Книги. Игрушки. Его лицо. Его прикосновения. Его губы.
Банчан резко сел. Голова закружилась, затошнило. Он был в своей домашней одежде. Чистый. Сухой. Он сорвал с себя футболку, осматривая тело. Ни следов верёвок. Ни синяков. Ничего. Только призрачное воспоминание о прикосновениях на коже, которое заставляло его содрогаться.
Он встал, пошатываясь, и побрёл в ванную. Посмотрел в зеркало. Его собственное бледное, осунувшееся лицо смотрело на него с немым укором. Он провёл языком по внутренней поверхности щёк. Ничего. Ни намёка на кляп.
Так ничего и не было? Сон? Галлюцинация на почве алкоголя и стресса?
Но он помнил всё. Каждую деталь. Каждое ощущение. Вкус кожи во рту. Боль от верёвок. Унижение. Стыдное, предательское наслаждение.
Он опустился на пол в ванной, прижавшись лбом к холодному кафелю. Его трясло. Не от страха. От осознания.
Это не было плодом его воображения. Чонин был реальным. Он вломился не только в его жизнь. Он вломился в него самого. Осквернил его. Сломал какой-то последний барьер.
И самое ужасное было то, что Банчан не знал, что делать дальше. Как жить с этим знанием. Как смотреть в глаза коллегам. Как продолжать расследование.
Он сидел на холодном полу, обхватив голову руками, и тихо, беззвучно рыдал, чувствуя, как его прежняя жизнь, прежнее «я» рассыпается в прах. Остался только он, тёмная комната в памяти и насмешливый взгляд психопата, который теперь навсегда будет жить внутри него.