Глава 11
Хёнджин стоял над обломками машины Банчана, и его пальцы, сжимавшие камеру, побелели. Он снимал всё: скомканный металл, осколки стекла, тёмное пятно крови на подголовнике. Но самый страшный кадр был пустым — то место на заднем сиденье, где должно было быть тело.
— Его нет, — голос Чанбина прозвучал глухо, словно из-под земли. Он только что обыскал всю округу, его лицо было искажено гримасой ярости и неверия. — Его чёртова нет!
Джисон, подбежавший к ним, уже говорил по телефону, отдавая распоряжения о блокпостах, его голос срывался на фальцет. Но Хёнджин понимал. Они опоздали. Они попали в расставленную ловушку, как слепые котята.
Он опустил камеру и посмотрел на пятно крови. Оно было маленьким. Значит, он был жив, когда его вытащили. Вытащили и увезли. Целью была не авария. Целью был Банчан.
— Он его забрал, — тихо сказал Хёнджин, и его слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым приговором.
---
Сознание возвращалось к Банчану волнами. Сначала — тупая, пульсирующая боль в виске. Потом — странная мягкость под спиной. Не его жёсткий диван. И запах. Чистый, свежий, с лёгкими нотами сандала и чего-то медицинского, антисептического.
Он медленно открыл глаза. Он лежал на широкой кровати с тёмно-серым бельём из дорогой сатиновой ткани. Комната была просторной, с высоким потолком, обставленной со сдержанным, но безупречным вкусом. Ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы ему о том кошмаре, что он называл «той комнатой». Это было другое место.
Он попытался пошевелиться и понял, что его тело странно тяжелое, мышцы не слушались. Не из-за травм. Скорее… из-за препаратов. Но боли почти не было. Он потрогал пальцами висок — там был аккуратный пластырь.
Его взгляд упал на себя. С него сняли грязную, пропахшую дымом и кровью одежду. Теперь на нём были мягкие чёрные спортивные штаны и серая футболка из дышащего хлопка. Чужие вещи. Чужие, но чистые.
Дверь в комнату бесшумно открылась. В проёме стоял Чонин. Он был в простых тёмных брюках и белой футболке, которая подчёркивала его хрупкую, но отточенную фигуру. В руках он держал небольшой пластиковый лоток с медикаментами.
— Доброе утро, детектив, — его голос был спокойным, почти ласковым. — Как самочувствие?
Банчан попытался вскочить, рыча от ярости, но его тело лишь слабо дёрнулось. — Ты… Где я? Что ты со мной сделал?
— Я обработал твои ссадины. Сотрясение лёгкое, но тебе нужен покой, — Чонин подошёл ближе и поставил лоток на прикроватную тумбочку. Его движения были плавными, как у хирурга. — Ты попал в аварию. Помнишь?
— Помню, как ты подошёл к машине, ублюдок! — Банчан выдохнул, чувствуя, как ярость приливает к лицу. Но под ней, глубже, копошилось другое, более мерзкое чувство. Унижение от того, что он лежит здесь, беспомощный, в его власти. И воспоминание. Влажные губы на его коже. Предательское наслаждение, которое он испытал тогда.
Чонин сел на край кровати, слишком близко. Он смотрел на Банчана с тем же изучающим интересом.
— Ты всё ещё злишься из-за того раза? — он наклонил голову, словно искренне любопытен. — Это была… необходимая мера. Чтобы показать тебе твою сущность. Ты ведь почувствовал, да? То, что прячешь ото всех. Даже от себя.
— Заткнись, — прошипел Банчан. Он сжал кулаки, но даже это усилие далось ему с трудом. — Я тебя убью.
— Возможно, — легко согласился Чонин. — Но сначала ты должен понять, зачем ты этого хочешь. Потому что я — преступник? Или потому что я заставил тебя почувствовать то, что ты боишься признать?
Он встал и вышел из комнаты, оставив Банчана одного с гудящей в ушах тишиной и собственными чёрными мыслями.
Спустя некоторое время он вернулся. На этот раз в его руках был другой поднос. На нём стояла глубокая пиала с дымящимся ароматным супом, чашка риса и несколько закусок. И… пара чёрных лакированных палочек.
Чонин снова сел на кровать. Он взял пиалу и палочки.
— Ты должен поесть. Тебе нужны силы, — он сказал это просто, как констатацию факта.
Банчан смотрел на него с немым отвращением. — Я сам.
— Вряд ли у тебя получится, — Чонин мягко парировал. — Релаксанты ещё действуют. Ты прольёшь всё на себя. А мне не хочется снова тебя переодевать.
Он зачерпнул палочками немного риса, аккуратно поднёс его ко рту Банчана. Тот стиснул зубы, отворачиваясь.
— Не будь ребёнком, детектив, — голос Чонина стал тише, но в нём появилась стальная нотка. — Ты будешь есть. Добровольно или нет. Выбор за тобой.
Банчан знал, что это не пустая угроза. Он помнил кляп. Помнил беспомощность. Сдержанный вздох вырвался из его груди. Он медленно, с ненавистью в каждом движении, разжал губы.
Чонин с ловкостью вложил рис ему в рот. Его движения были точными, почти нежными. Потом он поднёс ложку супа. Бульон был горячим, наваристым. Банчан ненавидел себя за то, что его тело откликалось на еду, за предательское чувство тепла, разливающегося по желудку.
Они не разговаривали. Единственным звуком было тихое позвякивание палочек о керамику. Чонин кормил его с той же методичной тщательностью, с какой обрабатывал раны. Как будто Банчан был его личным, особенным проектом. Игрушкой, о которой нужно заботиться, чтобы она дольше не сломалась.
Закончив, Чонин поставил поднос обратно. Он вытер салфеткой уголок губ Банчана. Тот дёрнулся, но не смог увернуться.
— Видишь? Всё не так страшно, — Чонин улыбнулся. Его глаза блестели в полумраке комнаты. — Мы можем сосуществовать. Без криков. Без угроз. Я просто хочу поговорить. Узнать тебя. Настоящего.
— Настоящий я хочет видеть тебя мёртвым, — хрипло сказал Банчан.
— Нет, — Чонин покачал головой, его взгляд стал пронзительным. — Настоящий ты — голоден. Не только для еды. Для чего-то большего. И я — единственный, кто может дать тебе это.
Он встал и ушёл, оставив Банчана наедине с едким стыдом, пустотой в желудке, которую только что заполнили, и ужасающей правдой, которая медленно прорастала в его сознании: эта комната, эта забота, этот разговор — были куда страшнее, чем наручники и кляп. Потому что это было начало конца. Начало того, как он сам начнёт терять себя.