Глава 16
Тишина в доме была густой, звенящей после ухода Банчана и остальных. Чонин постоял несколько минут в пустой гостиной, его лицо было маской, но под ней бушевал ураган. Он сделал глубокий вдох, выровнял дыхание и направился к комнате, где находился Феликс.
Дверь была приоткрыта. Феликс сидел на полу, на коленях у него лежал открытый дневник. Он не читал. Он просто смотрел в одну точку, его плечи были ссутулены под тяжестью обрушившейся на него правды. Он даже не вздрогнул, когда дверь открылась шире.
Чонин вошёл и тихо прикрыл её за собой. Он подошёл и присел на корточки перед Феликсом, его движения были на удивление бесшумными.
— Прочёл? — его голос был тихим, без привычной насмешки.
Феликс медленно поднял на него глаза. В них не было страха. Была пустота, заполненная смятением и болью.
—Почему ты не сказал мне раньше?
— А что бы изменилось? — Чонин мягко парировал. — Ты бы поверил? Или сбежал бы ещё быстрее? Некоторые истины нужно открывать постепенно. Как в шахматах. Нельзя сразу объявить мат. Нужно подготовить доску. Провести всю партию от начала до конца.
Он посмотрел на Феликса, и его взгляд стал пристальным, изучающим.
—Вся наша жизнь — это партия, где мы одновременно и игроки, и пешки. Я просто раньше тебя понял, кто настоящий противник за этой доской.
Феликс смотрел на него, и в его глазах что-то менялось. Лёд недоверия начинал таять, обнажая сырую, незаживающую рану — рану одиночества, которое теперь, странным образом, могло быть разделено с этим человеком. С его братом.
— Вставай, — сказал Чонин, протягивая руку. — Сидеть на полу в темноте — дурная привычка.
Феликс, после мгновения колебания, взял его руку и позволил поднять себя. Его ноги затекли, он пошатнулся, и Чонин мягко поддержал его за локоть.
— Ты не пленник, Феликс. Не здесь. Не для меня. Ты можешь свободно ходить по дому. Это твой дом сейчас. Наш дом.
Он повёл его по коридору, мимо запертых комнат, к одной из дверей в конце. Он открыл её. Комната была маленькой, уютной. В ней стоял мягкий диван, книжный шкаф, а на противоположной стене была стеклянная дверь, ведущая на небольшой, уединённый балкон, залитый лунным светом.
— Сюда можно приходить, когда захочешь подышать воздухом, — Чонин подвёл его к стеклянной двери. — Видишь? Ни решёток. Ни препятствий. Только ночь и город.
Феликс смотрел на огни Сеула, мерцающие вдали. Это был тот же вид, что и из его собственной квартиры, но теперь он видел его из клетки, дверь в которую была не заперта. Самая хитрая из ловушек.
Чонин стоял сзади, совсем близко. Феликс чувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань своей одежды. Он не отодвигался.
— Знаешь, — тихо, почти шёпотом, начал Чонин, его губы почти касались мочки уха Феликса, — если бы всё было иначе… Если бы мы выросли вместе… или просто встретились как чужие люди… — его руки мягко легли на плечи Феликса, а затем одна из них скользнула вниз, обвивая его талию, притягивая его спину к своей груди.
Феликс замер, его дыхание перехватило. Он чувствовал каждое движение Чонина, каждое слово, которое обжигало его кожу.
— Если бы ты не был моей кровью, — Чонин наклонился и прижал свои губы к его шее, чуть ниже линии волос. Его поцелуй был медленным, влажным, исследующим, полным запретной нежности и невысказанного желания. — Я бы хотел быть с тобой. Не как брат. Я бы хотел быть тем, кто заставляет тебя дрожать не от страха. Я бы разгадывал тебя, как сложнейший код. Я бы владел тобой… и принадлежал тебе.
Он произнёс это с такой пронзительной, искажённой искренностью, что у Феликса перехватило дыхание. Это была не игра. Не манипуляция. Это была горькая, извращённая правда, висящая в воздухе между ними.
Чонин медленно оторвался, его дыхание было горячим на коже Феликса. Он ещё мгновение держал его в объятиях, а затем отпустил.
— Но увы, — его голос снова стал ровным, отстранённым, маскируя прорвавшуюся боль. — Судьба распорядилась иначе. Мы — братья. И это единственная правда, которая имеет значение сейчас.
Он развернулся и вышел из комнаты, оставив Феликса одного перед распахнутой дверью на балкон, с горящим следом от его губ на шее и с новой, ещё более сложной и мучительной правдой в сердце. Правдой о том, что самые прочные цепи — не из металла, а из крови и невозможного, запретного влечения, которое теперь будет терзать его изнутри. Он был свободен ходить по дому, но настоящей клеткой стала эта новая, уродливая и невыносимая связь с братом, который видел в нём не только родственную душу, но и объект желания, которое никогда не должно было случиться.