Холод

Hiroshi Yoshimura — Sleep (6:25)

КАМИ-НО-КУ

Скромная комнатка на постоялом дворе где-то на окраине города, едва освещённая пламенем очага и единственной тусклой лампой, была неуютной и негостеприимной.
Дух непривычно морозной для этого района зимы прочно обосновался здесь: хоть Мэй
и разожгла огонь несколько часов назад, воздух практически не прогрелся, а доски пола оставались колюче ледяными. Холод пронизывал до костей, и девушка, поёжившись, потёрла ладони друг о друга, приложила к лицу, пару раз выдохнула, пытаясь отогреть замёрзший кончик носа, посильнее закуталась в тёплую шерстяную накидку. Подойдя
к двери, с тихим шорохом раздвинула её, и через маленькую щель выглянула на улицу.

Ночь была в самом разгаре; оживлённая и суетливая днём, сейчас улочка мирно дремала под тихое поскрипывание торговых вывесок, укрытая тонким снежным одеялом. Только из питейного заведения, что располагалось в нескольких домах от постоялого двора,
ещё доносились негромкие голоса склочных игроков в кости, перебравших саке и теперь спорящих из-за выигрыша. Вскоре закрылось и оно: хозяин отправил разбушевавшихся гостей прочь, погасил уличный фонарь, отряхнул ноги от налипшего снега и скрылся
в доме. Местные пьяницы, пошатываясь и распевая нехитрую народную песенку, удалялись всё дальше и дальше, оставляя за собой витиеватую вереницу следов на белоснежном полотне дороги.

Метель, бушевавшая в городе весь день, постепенно сходила на нет; ветер стих, и теперь, ничем не подгоняемый, снег крупными пушистыми хлопьями медленно оседал вниз. Покрытые инеем ветви ивы замерли, а само дерево, раскинувшееся в самом конце квартала, казалось намертво вмёрзшим в обледенелую почву. Луна едва проглядывала сквозь плотные тёмные облака, подсвечивая их своим серебристым сиянием. Из мира точно убрали все лишние цвета, оставив только разнообразные оттенки синего —
от светло-голубых ледяных тонов до тёмных, практически чёрных — и белый. Бескрайняя тишина: ни осторожных шагов бродячих зверьков, сбегавшихся в поисках пропитания,
ни поскрипывания досок старого дома, ни каких-либо других звуков, обычно сопровождающих жизнь, — ничего. Время замерло; будто бы всё, что сейчас существовало — только бесконечный холод, снегопад и девушка, смотрящая на него.

Она всё стояла и заворожено смотрела на падающий снег, не обращая внимания на то, как заледенели пальцы. И лишь ощутив чьё-то присутствие в комнате, неторопливо задвинула дверь и, не оборачиваясь, сказала:

— Садись к огню. Чай как раз должен быть готов.

— Как поняла, что я здесь? Не шумел, — неприметный как тень, мужчина отделился
от дальней стены и вышел на свет.

— Почувствовала, — бледные щёки девушки чуть зарделись.

НАКА-НО-КУ

Мэй рассказала ему обо всём, что случилось после их расставания: о встрече со старым кузнецом Ичиро, о ребёнке в колыбели из коры и мёртвой лисе под засохшей ивой. Когда она дошла до произошедшего в «Старом дрозде», где к ней приставали два неприятных мужчины и пришлось изображать болезнь — даже прикусить щёку для большей достоверности, чтобы наглецы поспешили сбежать — Кадзу едва заметно ухмыльнулся, вспомнив, как девушка морщилась, когда он предложил ей подобный вариант на случай беды. Не умолчала она и о встрече с ронином, знавшем, что она — кицунэ, и обо всех
их злоключениях на пути сюда, в город. Синоби слушал эту часть настороженно; взгляд его стал цепким, колючим, будто бы даже озлобленным, но что вызвало у него такую реакцию, Мэй не понимала: может быть, причина была в недоверии к её новому спутнику, а может... может он просто волновался за неё?

За разговорами ночь проходила незаметно, и к предрассветным сумеркам они уже закончили обсуждать дальнейшие планы и незаметно перешли на личные темы. Говорила в основном девушка; Кадзу же внимательно слушал её рассказ и лишь изредка задавал вопросы. Она вспоминала о своём детстве в окия госпожи Кинуё, где вначале она трудилась как служанка — вставала с первыми лучами солнца, убиралась в комнатах
и работала по хозяйству, помогала старшим гейшам укладывать волосы в изысканные причёски и надевать яркие кимоно. Позже, когда она немного подросла, стала ассистенткой госпожи Сумико, которая обучала её всем тонким премудростям, которыми должна обладать гейша; в первую очередь, мастерству лёгкой непринуждённой беседы, способности поддерживать разговор на любые темы. Кроме этого, она изучила и другие изящные искусства — например, икэбана, каллиграфию и живопись, игру на сямисэне и — что особенно любила девушка — танцы. Обычно спокойная, сейчас Мэй пылко рассказывала, как с самого маленького возраста воображала себя танцующей —
в красивом кимоно, с высокой причёской и веером в руках — и свободной. Он никогда
не видел девушку такой взволнованной и страстной; Кадзу хитро посмотрел на девушку
и сказал:

— Покажешь мне, неведьма?

— Без музыки? — растерянно пробормотала Мэй.

— Прислушайся, упрямая. Она здесь, — он легонько коснулся подушечками пальцев виска девушки.

Опустив глаза вниз, чтобы не выдать своего смущения от прикосновения синоби, девушка скинула тёплую накидку и обувь, медленно поднялась с пола и прошла в центр комнаты; под её ногами тихо поскрипывали доски. Мужчина не сводил пристального взгляда с её шеи, где волосы, слишком короткие и тонкие для высокой прически, маленькими чёрными завитками касались светлой кожи; от этого ощущения кончики ушей девушки залились краской и теплом. Она сделала ещё пару шагов, замерла, так, чтобы находиться на самой границе между неровным светом очага и темнотой, в которую была погружена дальняя часть комнаты, и достала из складок кимоно сложенный веер — тот, что подарил Кадзу. Сперва Мэй пыталась восстановить в памяти музыку, что играла в окия, когда госпожа Сумико учила её движениям; но, против воли девушки, в памяти упорно всплывал лишь один танец: последнее выступление в качестве майко, и первое — как гейши. В тот день, когда казавшийся незыблемым порядок её жизни рухнул, рассыпался на осколки, которые уже никогда не собрать в той же последовательности. Девушка тряхнула головой, прогоняя непрошеный образ, и сосредоточила внимание на происходящем здесь и сейчас. Тишина не была абсолютной; она помогала раскрыться, заиграть ярче звукам, обычно заглушённым привычным для города шумом. Мерное потрескивание углей в жаровне, свист ветра в щелях дома, скрип половиц, и, наконец, гулкое биение её собственного сердца — все они сплетались в единую мелодию: нежную
и чувственную, ритмичную, но спокойную.

Подчиняясь этой музыке, Мэй вскинула вверх руку, отчего рукав кимоно скользнул вниз, оголяя бледную кожу; лёгким, почти неуловимым движением раскрыла веер, плавно очерчивая ногой полукруг на полу. Стараясь не смотреть на Кадзу, чтобы не сбиться ненароком с ритма, повернулась вокруг своей оси, подалась вперёд телом, чуть подпрыгнула на одной ноге, и мягкой поступью прошлась по комнате, указывая направление волнообразными движениями веера. Вернулась в центр, повернулась влево, покрутила тонкое запястье с веером сначала в одну, потом в другую сторону; подкинула его вверх и поймала другой рукой. Подчиняясь какому-то порыву, поднимающемуся из глубины души, девушка прикрыла глаза и продолжила танец уже вслепую; неторопливые и аккуратные движения сменились на резкие, рваные, но всё же грациозные и изящные. Со временем Мэй стало казаться, что стены и потолок комнаты исчезли. Она словно танцевала под открытым небом, на морозной улице, среди медленно опускающихся на землю снежных хлопьев. Девушка чувствовала, как руки превращаются в ветви ивы — тонкие, гибкие, гнущиеся в разные стороны под натиском стихии,
но не ломающиеся, раз за разом возвращающиеся к изначальному состоянию. Ощущала холодное дыхание зимы на лице, бережное прикосновение лунного света, оседающие
на кожу снежинки, не тающие, а, вопреки всякой логике, остающиеся на ней, сверкая,
как россыпь маленьких драгоценных камней. Холод больше не пугал, не заставлял бежать прочь, лишь бы укрыться, лишь бы прикоснуться к теплу; теперь она пропускала его через себя, позволила слиться со своим телом, не убивая его, а укрепляя, даруя невиданную ранее силу и стойкость. Ещё пара движений — и мир вокруг замер, точно покрытый коркой льда. Зависли в воздухе снежинки. Разом исчезли ветер и шорохи веток деревьев. Одна за одной гасли звёзды на небосводе. Остановилась и Мэй. Приближался рассвет.

Комната потихоньку возвращала свои очертания: тёмные стены постоялого двора и пляшущие по ним тени и отблески от затухающего огня. Мэй замерла в одном положении, спиной к татами, где сидел её спутник, и пыталась восстановить сбившееся дыхание.
Она боялась обернуться и столкнуться с насмешливым или осуждающим взглядом,
с непониманием или с тем, что сильнее всего пугало её. С равнодушием. Неожиданно,
у самого уха девушки раздался голос бесшумно подошедшего к ней Кадзу.

— Ты солгала мне, Мэй, — хрипло прошептал он.

— В чём?

— Ты всё-таки ведьма, — синоби положил свои руки на ледяные ладони девушки.

— Убьёшь меня?

— А ты боишься?

— Нет, — выдохнула она и повернулась к нему лицом, почти касаясь кончиком носа его губ.

СИМО-НО-КУ

Не сводя взгляда с ореховых глаз девушки и сохраняя привычное хладнокровие, он уверенно потянул за край оби, медленно распутывая пояса, повязанные вокруг её талии; тонкие шёлковые полоски ткани с тихим шелестом одна за одной опускались на пол. Она смотрела на него, не моргая, едва дыша, стараясь не выдать волнения; с каждым движением синоби — твёрдым, настойчивым, но не грубым, — её сердце то замирало, то начинало неистово пульсировать, наполняя жаром грудь. Осторожно, почти не касаясь тела Мэй, мужчина провёл рукой по её боку и раскрыл сначала левую сторону кимоно, а затем и правую; огладил край ворота, поднимаясь от талии всё выше и выше, пока не остановился у шеи девушки. Замерев, он словно задавал ей безмолвный вопрос, и так же беззвучно, одним лишь взглядом, она сказала, что согласна. Получив ответ, он запустил пальцы под ткань, касаясь её тела сквозь мягкую ткань светлой нижней рубашки, поддел края и неспешно спустил зелёный шёлк с обоих плеч девушки. Не смог устоять — наклонился и прикоснулся губами к ярёмной впадинке на шее Мэй и почувствовал, как тело девушки покрывается гусиной кожей.

— Замёрзла? — его выдох пришёлся на её щёку, отчего маленькие прозрачные волосы на ней приподнялись, опалённые его теплом.

— Нет, — она подалась к нему, отыскивая его губы своими. Нижняя рубашка полетела прочь, оставляя свою хозяйку совершенно нагой и беззащитной перед ним.

Они опустились на разложенный на полу футон; теперь уже Мэй помогала ему снять
с себя одежду. Он вытащил из-за пояса катану и бережно положил рядом с их постелью; туда же отправились острые кинжалы-кунаи и звёздочки-сюрикены. Человек, обычно несущий смерть, сейчас был средоточием самой жизни, тепла, что до последнего момента бьётся в теле, цепляясь за него, покидая лишь тогда, когда и душа оставляет его. От Кадзу пахло влажной землёй, хвойным лесом и потом; это был не тот неприятный запах,
что сопровождает неряшливых людей, это был запах мужчины — терпкий, тягучий, естественный, воспламеняющий в Мэй незнакомые ранее желания, о которых не принято говорить вслух. Не отстраняясь от его горячих губ, стягивая с него остатки одежды она скользнула пальцами по шраму на его боку, полученному в день их бегства из этого городка; тогда она даже не могла подозревать, что скоро вновь вернётся сюда, и будет лежать обнажённая с тем самым пленником, что случайно повстречался ей на дороге
к другой жизни. Его прикосновения распаляли её сильнее и сильнее; он ласкал каждый сантиметр её кожи своими грубыми, шершавыми ладонями, больше привыкшими к оружию, чем к мягкому женскому телу. Она отвечала ему тем же, стараясь не прятать глаза от стыда, гладя худое, но крепкое, поджарое тело, рельефно выступающие контуры мышцы, но вскоре остановилась, неосознанно выгнула поясницу и глухо застонала, почувствовав его язык на своей груди, на тёмных ареолах сосков.

Он повернул её и осторожно уложил на спину, нависая сверху, очертил кончиком носа линию выпирающих тонких ключиц, несильно прикусил нежную кожу шеи у самого уха. Мэй снова простонала ему куда-то в плечо, царапая ногтями спину, оставляя на ней красные дорожки ногтями, обвила его ноги своими и подалась бёдрами вперёд. Крепко прижав девушку к своей груди, он развёл её ноги сильнее и плавным движением вошёл
в её тело. На мгновение они застыли, наслаждаясь непривычными ощущениями друг
от друга, затем Мэй нетерпеливо заёрзала, волной качнула бёдрами, заставляя его погружаться ещё глубже, схватила за волосы и притянула к своим губам. Медленные, томные движения мужчины сменились резкими рывками; он приподнял её под лопатками, не прерывая поцелуя, одной рукой поглаживая её спину, большим пальцем другой выводя круги на твёрдой бусине её соска. Она опёрлась руками за спину и откинула голову, двигаясь интуитивно, скользя вверх и вниз; Кадзу только придерживал её за ноги и помогал удерживать ритм. Спустя какое-то время он вновь потянулся к ней
и попытался уложить вниз, обхватив её талию, но она ловко перевернулась и поменяла
их местами, оказавшись сверху; в этой схватке синоби поддался кицунэ, но, судя по его довольной ухмылке, это его нисколько не расстраивало. Мэй откинула от лица пряди непослушных тёмных волос, упёрлась пальцами в его напряжённый пресс и быстро задвигалась; прежде холодная как лёд девушка теперь была воплощением страсти, огня
и желания. Кадзу дышал часто и шумно, вминаясь в ягодицы девушки сильными пальцами. Резкие, грубые толчки — и внизу живота девушки разлилось тепло, а спустя пару секунд закончил и он. Мэй упала ему на грудь, и он лишь сильнее сжал её в объятиях, зарываясь в её волосы.

Девушка-лисица и мужчина-синоби уснули там же, не расцепляя пальцев, переплетённых в замок. За стенами постоялого двора, заполняя окружающий мир звуками, просыпался городок: звенела посуда, болтали проходящие в сторону рынка девушки, хозяйка закусочной громко отчитывала своего пьяницу-мужа, едва стоящего на ногах и что-то нечленораздельно болтавшего в своё оправдание. Наметённый за ночь снег стремительно таял под яркими лучами солнца; по дороге бежали ручейки талой воды. Холод уходил, уступая место ранней весне.