Глава 3. Три ночи тишины и крик четвертой.
Три ночи. Целых три ночи – тишина. Ни шепота на пороге сознания, ни ледяного дыхания за спиной в мире снов, ни проблеска черных провалов вместо лиц в углах его новой, жаркой комнаты. Дима-Мазурих начал дышать.
Не тем прерывистым, затаенным дыханием загнанного зверя, а почти свободно.
Как будто погоня отстала. Как будто Они потеряли его след в этом липком угандийском лете, в теле чернокожего мужчины с разбитой памятью. Вишулика радовалась. Видела, как муж (кем он для нее был? Призраком?
Подменышем?) стал чуть меньше съеживаться от каждого шороха ночи, как тень паники в его глазах (столь непохожих на глаза ее Мазуриха) немного рассеялась. Она приносила ему сладкие фрукты, которых он не узнавал, и густую, дурно пахнущую похлебку, которую он ел безвкусно, автоматически.
Он даже позволил ей вывести себя во внутренний дворик – крошечный клочок земли, зажатый между глинобитными стенами, где кудахтали куры и валялась на солнце тощая собака. Жара давила, солнце било по темной коже, но это была реальная жара, реальная боль в глазах от света. Не сон. Не ловушка. Три ночи без ловушки.
Он почти поверил. Почти начал думать, что прыжок в черное зеркало был не катастрофой, а спасением. Что здесь, на краю света, в теле этого человека, он наконец-то ускользнул.
Четвертая ночь началась с тиканья. Громкого, навязчивого, как метроном безумия. Дима лежал на жесткой циновке, в поту, вслушиваясь. Тик-так. Тик-так. Где-то в углу комнаты? В его собственной голове? Вишулика спала рядом, ее тяжелое дыхание – единственный знакомый звук в этом чуждом мире. Тик-так нарастало, сливаясь с бешеным стуком его чужого сердца. И тогда он почувствовал – холодок. Знакомый, парализующий холодок Сущности, просачивающийся из мира снов в реальность бодрствования. Она искала. И она была близко.
Паника, острая и дикая, впилась ему в горло. Не спать. Ни в коем случае не спать. Если уснет – Они войдут. В его сон. А сон теперь был дверью прямо сюда. Он впился ногтями в ладони, почувствовав тупую боль. Смотрел в потолок, где тени от пляшущего пламени керосиновой лампы (электричество давно отключили) складывались в зловещие, знакомые очертания. Тик-так.
Холодок усиливался, обволакивая лоб ледяной повязкой. Глаза слипались, веки наливались свинцом. Борьба была изматывающей, мучительной. Он кусал губу до крови, но медный привкус лишь ненадолго возвращал ясность.
И все равно проиграл. Сознание провалилось в черную дыру не сна, а немедленного, насильственного перехода. Он не засыпал – его выдернули.
Он очутился не в привычных сюрреалистичных ландшафтах своих старых игровых снов. Он был… в подобии деревни. Глинобитные хижины, похожие на те, что окружали его в реальности Уганды, но искаженные, гротескные. Кривые, будто расплавленные. Небо было цвета запекшейся крови, без солнца, без звезд. И тишина. Гнетущая, абсолютная тишина, нарушаемая только его собственным прерывистым дыханием и… Тик-так. Где-то совсем рядом.
Прятаться! Инстинкт сработал быстрее мысли. Он рванул к ближайшей хижине, спотыкаясь о ноги, которые были его ногами, ногами Димы, но в рваных джинсах, а не в набедренной повязке Мазуриха. Границы стирались.
Он втиснулся в щель между двумя покосившимися стенами, прижался к липкой, теплой глине. Тик-так замерло прямо за углом. Он затаил дыхание.
Из-за угла медленно выплыла Тень. Не плащ с капюшоном, как раньше.
Теперь это было нечто более… определенное. Человекоподобное, но лишенное черт. Гладкое, как кукла из черного фарфора, лицо. Длинные, тонкие пальцы, заканчивающиеся острыми, как бритва, когтями, которые тихо цокали по глиняной стене при движении. Тик-так – это был звук этих когтей, скользящих по поверхности. Оно (Он? Она?) повернуло безлицую голову в его сторону. Не глаза – просто участки более глубокой тьмы – казалось, смотрели прямо на него, сквозь глину, сквозь страх.
Дима рванул прочь. Ноги подкашивались, сердце колотилось, вырываясь из груди. За спиной – шелест, быстрый, сухой, как бег гигантского насекомого, и все нарастающее тик-так-тик-так-ТИК-ТАК когтей по земле, по стенам, везде. Он вбежал в переулок – тупик. Стена из такого же кривого, теплого черного камня. Обернулся.
Оно стояло в трех шагах. Безликое, беззвучное, излучающее леденящий ужас. Когти медленно поднялись, сверкнув в кровавом свете неба, как обсидиановые клинки.
Дима вскрикнул – немой, беззвучный крик во сне – и бросился в сторону.
Не успел. Коготь – холодный, невероятно острый – чиркнул по его предплечью, как раскаленная проволока по пластилину. Боль! Настоящая, жгучая, режущая боль! Он увидел, как ткань рукава и кожа под ней расступились, как темная полоска плоти открылась, и хлынула кровь – не сонная мистификация, а густая, алая, пахнущая железом.
Он отшатнулся, прижимая рану. Сущность не спешила. Она сделала шаг, потом еще один. Тик-так. Когти снова поднялись, нацеливаясь теперь в грудь.
Дима проснулся с воплем, который разорвал тишину угандийской ночи.
Он сидел на циновке, весь в холодном поту, дрожа как в лихорадке. Вишулика вскрикнула от страха рядом. И тут же он увидел и почувствовал.
На его левом предплечье – на темной коже Мазуриха – зияла глубокая, ровная, совершенно реальная рваная рана. Кровь сочилась по коже, капала на циновку. Боль пылала, живая и неоспоримая. Запах крови заполнил ноздри.
Жесть была не в сюрреалистичном кошмаре. Жесть была в этом. В
теплой, липкой крови на собственной коже. В недоумении и ужасе Вишулики,
которая металась, ища тряпку, прижимая что-то к ране, крича что-то на своем
языке. В ее глазах читалось: "Рецидив! Сумасшествие! Он режет себя!"
Но самое страшное пришло позже, когда первый шок прошел, а рану коекак перевязали тряпками. Он сидел, прислонившись к стене, чувствуя
пульсацию боли в руке и леденящую пустоту внутри. Рана из сна стала раной
в реальности. Кровь Мазуриха текла из пореза, нанесенного во сне когтем
кошмара.
Железная логика, холодная и беспощадная, вонзилась в его мозг: Если
Они убьют его во сне – он умрет здесь. Наяву. В этом теле. Навсегда. Прятки
превратились в охоту на поражение. И поражение означало смерть. Не выход
из игры. Не перезагрузку. Конец.
Вишулика смотрела на него, ее глаза были полны слез и немого вопроса.
Он посмотрел на перевязанную руку, на капли крови, просочившиеся сквозь
грязную ткань. Затем поднял взгляд на нее, но видел не ее. Он видел безликую
Тень с обсидиановыми когтями, слышал навязчивое тик-так в тишине комнаты.
"Они нашли меня," – прошептал он хрипло, по-русски, не обращая
внимания на ее непонимающий взгляд. – "Игра только начинается. И ставка...
моя шкура. На кону."
Он закрыл глаза, но не для сна. Для подготовки к битве, где
единственным оружием было отчаянное, животное желание не уснуть.
Никогда больше не уснуть. Но он знал – это битва проиграна заранее. Рана на
руке пульсировала, напоминая: когти Сущностей достают уже не только до
души, но и до плоти. До самой смерти.