POISON

«Простить — не значит забыть, это значит не жить в прошлом.»

                                      ANNABEL

Я никогда не думала, что боль может быть такой сильной. Мне казалось, что сердце сжимается до невероятно маленьких размеров, а цепкие лапы тревоги обвивают мою шею уже четвертый день в попытке задушить меня. Я была влюблена. Да, черт возьми, я была влюблена в парня, которому мало меня одной, или же мало одной Влады.

Я сидела на краю кровати с дрожащими от голода руками и пыталась включить в розетку отпариватель, чтобы привести вещи после стирки в порядок. Это занятие обычно занимало у меня не более, чем двадцать минут, но сейчас я сидела уже больше получаса, но все еще не начала глажку.

—Я принесла булочки, будешь? — спросила Ева, расхаживая по комнате.

После нашего прилета с Оттавы она удивительно мила со мной, почти не докучает вопросами и всегда спрашивает, как я себя чувствую. Женевьева волнуется о моем моральном состоянии, что сейчас не лучшее. Кирилл срывает мой телефон, и пока я блокирую его, он звонит с других номеров, закидывает кучей сообщений с извинениями. Но за что он извинялся? Значит, та встреча с Владой была необычной, значит на ней что-то произошло и поэтому он извиняется так активно. К сожалению, Саша не был тем, кто знал о Владе и Кирилле, поэтому я смирилась, что больше никогда не стану общаться с Кириллом. Лучше вернуться к интрижке с Данте и чувствовать себя хорошо, чем просыпаться после секса с человеком, в которого ты влюблен, и знать, что он уехал на встречу с другой девушкой.

—Аннабель, я у кого спрашиваю? — Женевьева показалась рядом.

—Я ела с Джинни в обед, — рефлекторно сказала я.

Вечно работающая отмазка.

—Давай я отпарю твои вещи, — Ева коснулась моих пальцев, и попыталась взять отпариватель, но я крепко его держала.

—Я справлюсь, спасибо, — монотонно ответила я, и сжала вилку в другой руке сильнее.

Меня уничтожали собственные мысли, которые стали в несколько раз хуже, чем до путешествия в Оттаву. Я долго плакала, пытаясь оправдать Кирилла, пыталась обвинить саму себя в недопонимании, думала, что это я слишком ранимая и постоянно истерю. Но было ли это все правдой? Я не знаю. Все же, я не так хороша, чтобы быть с Кириллом как его единственная, но и быть второй я никогда не смогу. Кровь, текущая в моих венах никогда этого не позволит.

Когда Ева ушла из комнаты, я отбросила отпариватель подальше, и скрутившись клубком на кровати, попыталась заснуть. Желудок болел сильнее обычного, сил почти не было, но голода тоже. Я не испытывала желания поесть, как раньше. Мне хотелось просто избавиться от этого ноющего чувства в груди, которое мешало мне дышать.

—Мамочка, папочка, я так хочу домой, — прохрипела я себе под нос и закрыла глаза.

Это утро было таким же обычным, как и прошлое. Я приняла душ, довела до идеала лицо и тело, убедилась в отсутствии волос на них и вышла из ванной комнаты накрашенная и в стильном наряде. Сегодня пары начинались позднее, чем обычно, поэтому Ева развалилась на кровати и болтала по телефону с отцом. Я же едва стояла на ногах из-за пятого дня голодовки.

—Папочка, как твои дела? — крикнула я, садясь в компьютерное кресло.

Женевьева навела на меня камеру и я постаралась выглядеть непринужденно и весело, чтобы папа не заметил моих душевных терзаний. Если он узнает, что какой-то парень обидел меня, то в ту же секунду поедет в аэропорт, чтобы поскорее добраться до университета и переломать этому парню кости. Я знаю своего отца, а ещё знаю, что его прозвище в клане — кровавый тренер. Это опасно.

—Все хорошо, моя кнопка. Как ты? Хорошо себя чувствуешь?

Папин голос словно услада для ушей.

—Все отлично, пап!

Я помахала в камеру и улыбнулась. Ева вернулась к фронтальной и я облегченно выдохнула.

—Девочки, Марта передавала вам привет. Вчера мы с доктором ездили в Джефф, нужно было проверить как она там.

—Скажи бабушке, что мы скучаем, — произнесла Ева за нас двоих, и я кивнула ей в знак благодарности. — Фарья приезжает?

—На днях был Финн. Марта сказала, что ей вполне комфортно одной, — сказал папа и дальше я не слышала, о чем они говорили.

Схватив сумку со стула, я вышла из комнаты, чтобы встретиться с Джинни до начала пары. Пришлось идти очень медленно, так как голова кружилась настолько сильно, что я едва видела студентов перед собой. За весь короткий путь до холла я столкнулась с тремя девочками, чуть не упала у лестницы и уронила сумку из-за дрожи в руках. Это мерзкое чувство беспомощности, ощущение пустоты и потери в пространстве. Оказавшись в холле, я поскорее залезла на подоконник и прижала лоб к холодному стеклу, в надежде что это поможет. Я прикрыла глаза и стала рвано дышать, кончики пальцев немели, в груди кололо.

—Аннабель, все в порядке? — на мое плечо упала рука, и я испуганно дернулась, не узнав женского голоса.

Из-за головокружения я едва могла разглядеть, кто передо мной, но рыжие волосы помогли мне. Это была Ада.

—Все хорошо, — отмахнулась я, потому что не хотела говорить с сестрой Кирилла.

Она была его семьёй, и уверена, Ада может прямо сейчас сказать Кириллу что я здесь. А мне не нужен был разговор с этим уродом.

—Слушай, я знаю, что у вас с  Кириллом...

—У нас с Кириллом ничего нет, — перебила ее я из последних сил и поторопилась спрыгнуть с подоконника.

—Вообще-то я хотела спросить, где Женевьева. Она оставила свои наушники у нас дома, мне нужно вернуть их, — проговорила Ада и я была чертовски удивлена.

Это была точно Ада Елисеев? Потому что она бы ни за что не стала искать мою сестру, чтобы отдать вещь, которую она сама же и потеряла. Они ненавидят друг друга, черт возьми.

—Ещё в комнате, наверное, — ответила я и двинулась в сторону.

—Спасибо! — крикнула мне вслед Ада, но я лишь помахала ей.

И наконец, мне на встречу шла Джиневра, которая любезно подхватила меня под локоть и повела в несчастную столовую, которую я так ненавидела. Войдя туда я вспомнила о сладостях, которые Кирилл принес мне ночью в тот день, когда мы только вернулись из Оттавы. Тогда я переживала так сильно, что Ева была вне себя от бешенства, и Кириллу действительно повезло, что она не разбила ему нос или того хуже, не вонзила нож куда-нибудь в ребра.

— Слушай, подруга, тебе не кажется, что ты чертовски сильно похудела? — спросила Джинни, садясь за стол рядом.

Она сказала это легко, как будто бросила шутку, но в её голосе был оттенок тревоги. Я улыбнулась, но улыбка оказалась поверхностной, крошечной маской.

—Нет, — ответила я коротко. — Мне не кажется.

Она замолчала на секунду, потом снова заговорила, уже серьезнее.

—Ты болезненно выглядишь. Тебе стоит пройти в медпункт сейчас.

Я помотала головой и сделала вид, что это всего лишь её преувеличение.

—Не преувеличивай, все нормально.

—Либо ты сейчас поешь, либо я отведу тебя к врачу насильно, — пригрозила мне подруга и я сглотнула. —Ты едва стоишь на ногах.

Я почувствовала, как под кожей вскрываются старые швы. Мои проблемы не позволяли мне быть честной даже с самой собой. Но в ту секунду, когда Джинни поставила ультиматум, всё мое сопротивление растаяло, не так как нужно, не с гордостью и достоинством, а с усталой покорностью.

—Ладно, — выдохнула я, потому что пять дней голода были действительно серьезно.

Я знала, что если не поем сейчас, то плохое может стать ещё хуже. Мы взяли еду. Столовая была шумной и теплой, запахи жареного и кофе смешались в густой волне, которая сначала раздражала, а потом каким‑то странным образом убаюкивала. Когда Джинни поставила передо мной тарелку, я ощутила, как что‑то лопнуло внутри, будто тонкая пленка разорвалась и всё, что долго сдерживалось, рвануло наружу. Я сорвалась не потому, что подвелась слабостью, а потому, что тело требовало и я поддалась. По крайней мере в ту секунду я так считала.

Я ела быстро, жадно, с набросом голода, как будто пыталась выхватить у мира что‑то, что он собирался отнять. Каждый кусок приносил краткое облегчение, в конце каждого глотка появлялась новая волна ужаса и стыда. Мысли о Кирилле всплывали между каждым укусом, как будто он преследовал меня даже в еде. Я видела его лицо, слышала его голос, вспоминала моменты, когда он был рядом, и отчаяние набирало силу. Как он мог предать меня, позволив этому случиться? Чем больше я ела, тем сильнее росла тревога. Еда вроде бы заполняла пустоту, но одновременно и подталкивала её, ведь с набитым желудком приходило понимание того, что я нарушила привычный ритм, и этот проступок вызывал внутренний суд. Я знала, что дальше будет хуже, и этой мысли хватило, чтобы побежать.

—Прости, — сказала я Джиневре на ходу, ничего не досказав, и встала резко. — Мне надо в туалет.

Коридор до туалета казался длиннее, чем обычно. Всё вокруг растянулось, я едва слышала собственное дыхание, оно было шумным и болезненно громким. В кабинке я почувствовала, как мир сузился до пары квадратных метров, холодной плитки и белого фарфора. Слезы сами потекли по щекам, как будто решение плакать было более первичным, чем мысль о позоре.

Я снова сорвалась. Моё тело отреагировало инстинктивно, без слов и объяснений, и в этот момент не было ни силы воли, ни четкой цели, только необъяснимое желание избавиться от того, что только что приняла внутрь. Сунув два пальца в рот я тут же вырвала съеденное. Рвотный рефлекс сработал хорошо, небо было поцарапано, слезы текли вместе со слюной. С каждой минутой накатывал такой стыд, что мне хотелось провалиться сквозь пол. Я плакала и всхлипывала так, что казалось, что стены кабинки слышат мою враждебность к себе. Мысли обманывали меня и били по мозгу. Ужасные фразы прокручивались, как заевшая пластинка, и их не могло заглушить ничего, ни вода, ни шум, ни собственные слёзы. С каждой новой волной памяти о Кирилле мне становилось хуже. Я повторяла в уме его возможные причины, его холодные оправдания, и каждая такая мысль разъедала меня изнутри. Я ударила кулаком по краю унитаза, потому что не знала, куда девать эту боль. Металлический стук эхом отозвался в замкнутом пространстве. Боль была отвлекающая, она была настоящей, и это давало ей право существовать, тогда как душевная рана была расплывчатой и неуловимой. Мои руки дрожали, дыхание было рваным, и я не могла остановить рыдания.

Мне казалось, что я навсегда останусь в этом круге: голод — переедание — вина — самонаказание. Мысли об окончательном провале плотно облегали голову. Это был хруст какой‑то внутренней надежды, и с каждым вздохом я чувствовала, что она рушится окончательно.

Через некоторое время я откинулась на холодную стену и просто сидела, позволяя слезам омывать лицо. В голове всё ещё крутились кадры с Кириллом, его уход, его равнодушие, та гребаная смс. Это было хуже всего, не сама потеря, а осознание, что кто‑то другой может так просто стереть тебя из своей жизни. Я чувствовала себя маленькой, которую забыли на обочине дороги.

Когда я вышла из уборной, перед этим максимально приведя себя в порядок, Джиневра сидела тихо у нашего столика, и её лицо было спокойно, но глаза говорили о том, что она переживала. Она не читала мне моралей, не делала вид, что всё просто. Просто протянула мне салфетки и посмотрела так, будто хотела проникнуться моими проблемами.

—Ты в порядке? — спросила она мягко.

—Да, — ответила я и наигранно улыбнулась. — Пойдем, скоро начнется пара.

Мы оказались в аудитории прямо перед началом пары, Джинни все ещё с осуждением и волнением смотрела на меня, но не задавала лишних вопросов. Я же чувствовала себя просто отвратительно. Желудок давил, отвратительное послевкусие кружило во рту, а голова была забита мыслями о том, насколько я мерзкая. Я закинула жвачку в рот и села на свое место рядом с Джинни. Профессор Рэйвенс уже подготавливал доску к лекции, как вдруг по аудитории разошелся вой и смех.

—Аннабель, твой член по печень что-то натворил? — спросила вдруг Джиневра, и я бы засмеялась с этого прозвища, если бы не наше нынешнее положение.

—С чего ты взяла? — я подняла глаза от своей сумки, с которой доставала принадлежности.

Они были готовы вылететь из орбит, когда я увидела огромную надпись на доске. «Аннабель Тиара, примите от меня самые искренние извинения за свое блядское поведение. P.S. Твой Кирилл.» Внизу рисунок солнца с обведенными лучами, и это выглядело так красиво, словно настоящий художник писал это мелом. Я была одновременно восхищена и обескуражена. Все вокруг тут же стали шептаться, а мой телефон взрываться от сообщений с разных номеров. Вот же придурок.

—Мисс Тиара, вы объясните? — проговорил профессор, пока я пыталась всеми возможными силами скрыть взгляд от любопытных одногруппников.

—Он что, художник? — шикнула Джиневра, пихая меня в бок локтем.

—Он мудак, — ответила я, и продолжила игнорировать надпись и рисунок на чертовой доске с извинениями от этого заносчивого придурка.

—Кто же знал, что наша Барби крутит с русским! — говорил кто-то сзади.

—Смотри сам с русским не закрути, на пидора похож, — сквозь зубы прошипела я, и вдруг все замолчали.

Я сглотнула, когда поняла, что сказала это громче, чем следовало.

—Мисс Тиара, следите за тем, что говорите! — профессор Рэйвенс был вне себя от ярости.

Я же опустила голову, не зная, что сказать. С одной стороны я жутко зла на Кирилла за то, что он продолжает пытаться выйти со мной на контакт после его же ошибки, с другой — я чертовски рада тому, что он показывает, что я все ещё ему важна. Как же я запуталась...

***
Снова то же утро, те же эмоции, те же чувства. Снова переписка с Джинни, ожидание, Женевьева, валяющаяся в кровати. Я медленно достала скетчбук из-под кровати и стала листать эскизы, пока ждала сообщения от Джинни. Не было сил ни на учебу, ни тем более на наряды, которые раньше так часто вспыхивали в моем сознании. На этом курсе я буквально потеряла тягу к этому делу.

Как только Джинни написала, что выходит, я убрала скетчбук, подняла сумку и вышла из комнаты.

Когда мы вошли в аудиторию, я почувствовала, как весь зал повернул головы. Сначала я подумала, что все смотрят на меня из‑за того, что было вчера на доске, но дело оказалось не в этом.
На наших с Джинни местах, прямо на парте, кто‑то аккуратно выложил канадскими долларами слово «прости», а рядом стояла подпись — буква «К». Лист бумаги был аккуратно подогнут под край последней купюры. Всё выглядело так тщательно, будто это было подготовлено заранее, ради зрелища. Джинни завизжала и засмеялась, её глаза сверкнули.

—Боже, он такой крутой! — выдохнула она, и в голосе слышалось восхищение, —мне нравятся его способы извинений.

Я не ответила. Я не могла сказать ей, почему мне это не казалось романтичным. Я не могла объяснить, что для меня эти купюры, не извинение, а доказательство того, как легко он умеет выставлять чувства напоказ, как хорошо он умеет играть роль того, кто раскаивается. Мне было страшно это признавать, но глубже всего я боялась, что вовсе не он раскаивался, а просто хотел выглядеть так для других.

Я чувствовала, как под кожей зашевелилась старая боль. Она была знакома мне по ночам, когда я пересчитывала воспоминания и пыталась понять, где именно он остановился. Я была влюблена в него не дорогие месяцы, но этого было достаточно, чтобы обжечься. Его голос мог укладывать в порядок мои колебания, его смех разбивал мою усталость, его руки казались гарантией, что мир не рухнет. Я помнила, как было тепло, когда он просто обнимал меня, тогда всё вокруг становилось меньше и понятнее, и дышать было легче.

И вот теперь, когда передо мной лежал его публичный жест, я почувствовала ломку. Часть меня тянулась в сторону этого маленького доказательства того, что он заметил и пожалел, а другая ревела от того, как именно он это сделал. Я хотела запрыгнуть к нему на шею, потребовать объяснений, искать в нём ту безопасную тишину, что давала покой. Мне хотелось ощутить его руки вокруг себя, чтобы успокоиться так, как успокаивается ребёнок в маминых объятиях.

Но стояла ещё одна картинка, которая не давала мне ни шага: я знала, что его связывало что‑то — не просто разговоры и смс, а более плотная связь с другой женщиной. Мысли об этом розделевали меня на части: любовь хотела его, ревность — отнять, страх — убежать.

Я не выдержала и вылетела из аудитории. Воздух в коридоре ударил мне в лицо, как ледяной удар, и я направилась к окну, чтобы перевести дыхание. Сердце колотилось так, будто е вот-вот вырвется. Я прислонилась к холодной раме, закрыла глаза, пытаясь собрать дыхание. Я думала о том, как всё начиналось: его первые фразы, те крошечные саркастичные слова, которые потом выросли в ожидания. Я думала о том, как легко доверилась ему, как незаметно в мою жизнь вкрался его образ — и как теперь этот образ стоил мне слишком дорого.

И тогда на моём пути вдруг встал он. Появившись из глубины коридора так спокойно, будто это был всего лишь ещё один день, он оказался лицом к лицу со мной. Его присутствие отключило все остальные звуки, кроме собственного сердца. Я почувствовала, как температура тела повышается, и будто все мои раны открылись одновременно.

Он смотрел на меня без легкого юмора, который обычно украшал его лицо. В его взгляде было что‑то отрешённое и усталое. Я не знала, что сказать. Хотелось подойти к нему, закрыть глаза и раствориться в его объятиях, получить это немножко инфантильное, но такое настоящее чувство спокойствия, которое он умел дарить. Я мечтала, чтобы он обвил меня руками и сказал, что всё будет хорошо, чтобы на секунду всё в мире стало на свои места.

Но в тот же момент что‑то внутри меня кричало, что ему принадлежит ещё кто‑то. Эта мысль колола и мешала походить к нему. Я представила, как он тащит свою руку мимо чужого лица, как пытается складывать крошки внимания между двумя людьми и, возможно, не отдаёт себе отчёта, что делает больно.

Меня трясло изнутри, но наружу я пыталась выдать спокойствие. Ещё в глубине надеялась, что его объятия будут честными, а не частью театра. Ещё верила, что, может быть, под буквой «К» действительно скрывалась простая правда: «Мне жаль».

Он сделал шаг ко мне почти не заметно. Я почувствовала запах резины и древесины, и то знакомое тепло, и на мгновение всё внутри меня утихло. Слова в горле застряли, и я поняла, что должна была уйти. Мне нужно было услышать от него правду, и я боялась как её услышать, так и не услышать. В груди лежала горечь и болезненное желание быть в его объятиях, и одновременно — гордость, которая шептала: «Не позволяй ему использовать себя.»

Я сжала сумку как единственную опору и посмотрела на него. Взгляд его был мягким, и это делало всё ещё сложнее. Я чувствовала, как любовь во мне тянется к нему, и как боль от того, что он мог принадлежать кому‑то другому, отрезает эту тягу. Я сделала шаг в сторону, отступив не в страхе, а в попытке сохранить себя.

—Лучик, ты не уйдешь от этого разговора, — проговорил он вполголоса и от этого тона мурашки пробежали по моей спине.

Я вздернула подбородок, стараясь выглядеть уверенной, пока внутри творилась полная вакханалия.

—Нам не о чем говорить, — выдавила из себя я как можно холоднее.

Карие глаза Кирилла пронзали насквозь, хотелось бросить все к черту и просто оказаться в его руках, ощутить эту хватку на талии, знать, что он никуда меня не отпустит.

—Аннабель, ты нужна мне, — теплый, завораживающий голос Кирилла заставил мои ноги подкоситься.

Каждой клеточкой своего тела я чувствовала, что он тоже нужен мне. Мы провели не так много времени вместе, но я ощущала себя живой рядом с ним, почти не задумывалась об ужасах, которые грызли меня изнутри.

—А Влада? — шепотом произнесла я, едва удерживая слезы.

Лицо Кирилла исказилось в отвращении, но страх промелькнул в глазах. Их определенно что-то связывало.

—Я же тебе говорил...

—По работе ты ездил в ваше кафе? По работе ее отец запрещает вам общаться? По работе вы разговаривали о том, что связывает только тебя и ее? — выдала я на одном дыхании, пока пальцы дрожали от внутренней боли.

Сердце билось где-то в пятках, я едва стояла на ногах, потому что не могла быть с ним рядом так долго.

—Лучик, там все не так однозначно. Да, Влада попросила о встрече, но это было действительно важно, и я не хотел говорить тебе об этом, чтобы не обидеть. Аннабель, клянусь, мне никто не нужен кроме тебя, — Кирилл сделал шаг ко мне, я замерла.

Мне хотелось верить ему, правда. Но когда его рука коснулась моего плеча, я отпрянула, мысленно выстраивая момент, как он касается Владиславы.

—Я же ясно выразилась и попросила Сашу передать тебе мои слова. Не появляйся на моем пути, — проговорила я не своим голосом и развернувшись, ушла прочь.

Сейчас мне явно не до пар. Я шла по коридору, и меня трясло. Казалось бы, такая глупость, и я должна была чувствовать облегчение, или хотя бы сдержанную грусть, но вместо этого меня пронзала боль, острая и совершенно нелепая. Я думала о том, что тысячи людей в мире расходятся каждый день, сотням женщин, наверное, изменяют прямо сейчас. Моя ситуация была не уникальной, не трагичной в масштабах мира, но для меня она была всем. Каждое движение отдавалось этой ноющей, унизительной болью, а сердце колотилось в груди с такой силой, будто пыталось пробить ребра.

Наконец, я добралась до своей комнаты. Я бросила сумку прямо у двери, и, повинуясь какому-то инстинкту, схватилась за скетчбук. Мне отчаянно захотелось использовать это дикое, разрушающее чувство. Я надеялась, что на этих сырых, живых эмоциях я смогу начать что-то рисовать, выплеснуть боль и страх на бумагу. Я открыла его, схватила карандаш, но эскизы не приходили в голову. Пустота. Руки дрожали, вдохновения не было. Вместо того чтобы рисовать, я стала просто листать скетчбук, просматривая старые наброски, пытаясь зацепиться за что-то знакомое и безопасное. И вдруг моё внимание привлекло что-то странное. Я остановилась на середине страницы и увидела оборванный лист. Он был не просто небрежно вырван, он был вырван будто кем-то, резким, неаккуратным движением, оставив рваные края, чего я обычно не делала. Я удивилась, потому что этого не помнила. Я всегда очень бережно относилась к своим работам. Затем я подумала, что всё-таки наверное, это я. Сама вырвала, когда что-то не понравилось. Да, точно. Какой-то неудачный эскиз, который разозлил меня. Я пыталась убедить себя в этом, но чувство лёгкой, непонятной тревоги не отпускало. Вскоре после того, как я вернулась к своим мрачным мыслям, раздался шорох. Это была Ева.

—Кнопка, Саша зовет в сад погулять, пойдешь? — звонко позвала она.

Она была права: мне нужно было выйти. Я быстро собралась, натянула тёплое пальто, взяла шарф, чтобы спрятаться от холода и от всего мира. Я засунула скетчбук в под кровать, и мы направились в сад. Свежий, бодрящий воздух немного прояснил мысли, но боль всё ещё сидела где-то глубоко, ожидая возможности снова поднять свою уродливую голову.

Мы шли втроём, но я чувствовала себя немного отдельно, будто шагала рядом и одновременно где-то глубже в своих мыслях. После разговора с Кириллом меня все еще потряхивало, но морозный воздух приятно обжигал лёгкие и позволял хотя бы чуть расслабиться. Снег вокруг искрился, ложился ровным ковром, и каждый шаг хрустел так чисто, словно мир пытался меня успокоить. Саша, как всегда, не мог идти молча.

—Ну что, дамы, — начал он торжественно, сцепив руки за спиной, — я тут, значит, специально устроил вам прогулку для поднятия настроения, а вы тащитесь как два унылых цыплёнка. Неуважение.

Ева прыснула от смеха.

—Ты каждый раз нас шеймишь за настроение, — сказала она. — Ничего нового.

—Это не шейминг, — возмутился Александр. — Это мотивация, я же забочусь.

—Заботится он, — пробормотала Ева, закатывая глаза.

Я улыбнулась тихо, едва заметно. Их перепалка всегда звучала легко, будто снег под ногами.

Пока они спорили о том, кто из них токсичный, я прислушивалась к собственным шагам. Смотрела на следы на тропинке, проводила пальцами по пушистым ёлочкам, снежинки цеплялись за рукав, плавились от тепла.

—Анечка, — Саша наклонился вперёд, заглядывая мне в лицо и говорил запредельно тихо, и чтобы Женевьева не слышала его обращения. —Ты вообще с нами? Или мы просто трое по одному маршруту идём?

—Я с вами, — ответила я, не спеша. — Просто снег красивый.

—А, ясно, — он картинно вздохнул. —Снег интереснее меня. Я расстроен.

Ева фыркнула.

— Ты каждый день расстроен, ничего нового.

—На это всегда есть причина, и обычно это кто-то из вас, — Александр гордо вздернул подбородок.

Ева покачала головой, и я усмехнулась.

—Ты невозможный.

—Зато эффективный, — самодовольно ответил он.

Мы дошли до деревянной скамейки, покрытой тонким слоем снега. Саша сразу рухнул на неё, подняв облачко инея. Скоро весна, скучаю по теплу.

—Присаживайтесь, дамы, — сказал он, похлопав по месту рядом. — Надо обсудить важный вопрос.

—Какой еще? — Ева присела осторожнее, отряхивая снег.

— Я хочу понять, — Александр сложил руки, — почему я один тут развлекаю ваши унылые задницы?

—Потому что ты наш лучший друг, любимый, — Женевьева обвила локоть Александра руками, и уложила голову на плечо.

—Аннабель, скажи и ты что-нибудь, — Саша кивнул мне, глядя снизу вверх.

Александр был тем, кто прекрасно понимал мое состояние, но сейчас, когда я не говорила о подробностях, он явно ждал, пока я расскажу, что же между мной и Кириллом произошло. По Еве я же видела, что она уж точно не готова выслушивать что-то о Елисеев.

—Саша, не надо, — попросила я тихо, покачав головой и он сразу же кивнул.

Женевьева напряглась, а я решила пройти чуть дальше, чтобы насладиться тишиной и покоем. Надо вернуться в ту жизнь, которая была до Кирилла.

***
—Она испытывает мое терпение, — Женевьева запихивала в рот макароны, и говорила так быстро, что я едва разбирала слова.

—Может быть тебе стоит действительно чаще выполнять домашние задания?

Я наблюдала за ее хмурым взглядом, который она принесла с собой с пары по экономике. Как она отучилась прошлые два курса, представить себе не могу.

—Я итак делаю слишком много.

—Два раза в месяц это не много, Ева, — с усмешкой произнесла я.

Я все так же обманывала сестру по поводу еды, и лишь просто составляла ей компанию в обеденное время. Сегодня утром я чувствовала себя лучше, и не обнаружив глупых извинений Кирилла в аудитории, смогла вздохнуть полной грудью.

—К черту эти пары, — буркнула сестра.

Столовая стала наполняться людьми после окончания третьей пары. Я видела Джинни, что без умолку болтала по телефону с женихом, и махала мне, видела Александра в компании преподавателей, видела трехглавого пса в виде тройняшек Романо, что как всегда привлекали взгляды к себе своей харизмой и вечным шумом. Я опустила голову, чтобы не дай бог, увидеть Елисеев. Сейчас мне не хотелось встречаться с его карими глазами или же чувствовать себя пустой снова. Аккуратно откинув пряди своих волос за спину, я стала листать социальные сети, любуясь фотографиями Рози, что сейчас отдыхала где-то в Италии, на малой родине.

—Какого черта? — проговорила Женевьева, посмотрев в сторону.

Резко шум столовой сменился на шепот, и меня заинтересовало то, что увидела моя сестра у входа. Когда мои глаза узрели картину, развернувшуюся посреди помещения, ком встал в горле, а удивление поглотило меня настолько, что я не могла даже пошевелиться. Кирилл. Кирилл, мать его, Елисеев, шел по центру столовой все с тем же горделивым и саркастичным выражением лица в темных брюках и блядь, в женской блузке. В женской блузке!

Я как завороженная смотрела на то, как он шагает, словно на подиуме, демонстрируя оголенные мышцы и сексуальный торс, обтянутый лёгким сатиновым материалом блузы. Я не могла понять, что за шоу он устраивает, но когда заметила небрежно вышитые буквы на воротничке розово-голубой блузы, похожие на мои инициалы, я наконец осознала, что эта вещь сшита по моему эскизу. Я рисовала эту блузку пару лет назад, в надежде воплотить ее в жизнь, а теперь парень, разбивший мне сердце, шел в ней по столовой университета.

—Дамы и господа, представляю вашему вниманию весеннюю коллекцию одежды пока ещё не популярного бренда, — прокричал Кирилл, и несколько раз обернулся вокруг своей оси, буквально демонстрируя наряд.

Шепот усилился, кто-то стал посвистывать, кто-то смеяться, пока я неотрывно наблюдала за тем, что делал Кирилл.

—Данная блуза сшита по эскизу одного талантливого дизайнера, который прячет свое умение под маской архитектора, — произнес Елисеев, и его глаза нашли мои.

По телу прошёлся ток, когда я в полном шоке смотрела на него и пыталась понять, что он, черт возьми творит. Если он прямо сейчас назовет мое имя, это привлечет слишком много внимания к моей персоне, а я этого не хочу.

Резко вскочив с места, я рванула к выходу, но Кирилл был быстрее. Под свист и десятки взглядов, он подбежал ко мне и схватил за локоть, разворачивая к себе. Теперь я ещё ближе видела свой оживленный эскиз, надетый на не предназначенную для него фигуру. Мышцы Кирилла угрожали материалу разорвать его. Я сглотнула и подняла глаза.

—Лучик, это лучшее, что я когда-либо надевал, клянусь. Все эти бренды не сравнятся с этой блузой, — проговорил он чуть тише, вызывая у меня истерический смех.

Я уверенно продолжала смотреть в его беспристрастное лицо, стараясь не смеяться.

—Что ты творишь? Откуда взял эскиз? — прошептала я, чувствуя на нас взгляды, словно мы стояли на сцене.

Кирилл явно не стыдился собственного наряда, и, кажется, даже гордился им. Он аккуратно поддел мои пальцы и взял мою руку в свои ладони. Я напряглась, но позволила ему это сделать.

—Я прошу прощения, лучик. Думал, если покажу всем, как ты прекрасно рисуешь и моделируешь одежду, у меня появится шанс поговорить с тобой, — произнес он, вглядываясь в мое лицо. — Позволь объяснить.

—Объяснить что? — выдохнула я устало.

На нас все ещё продолжали пялиться, кто-то даже снимал на телефон. Когда еще они увидят будущего Пахана Русской Братвы в гребаной женской блузе?

—Аннабель, ты права, Влада не просто работа, до моего поступления в университет, мы с ней встречались, но клянусь тебе всем, что у меня есть, в то утро я виделся с ней только по важным делам, касающимся меня и Братвы, — Кирилл говорил уверенно, не отводил взгляда, брови поднялись.

Он будто умолял меня его простить, а глупая блузка на нем не позволяла мне быть серьёзней.

—Сними этот позор, — хмыкнула я, коснувшись пальцами края блузы.

—Я буду ходить в ней, пока ты не простишь меня, — пригрозил Кирилл, и сжал мою ладонь в своей.

Чувство тепла и спокойствия уже окутывало меня, и я снова посмотрела в его глаза, чтобы убедиться в правде. Господи, ну разве мужчина будет заморачиваться так, если ему не важна женщина?

—Я прощу тебя, если ты перестанешь общаться с женщинами и снимешь эту глупую блузку, — пробормотала я опустив голову.

Кирилл тут же выбросил мою ладонь из своих рук, послышалась возня, и когда я подняла глаза, узрела голый торс Кирилла и ощутила его руку на своей шее. Только мои губы приоткрылись, чтобы задать ещё вопрос, как на них обрушился Кирилл со своей сумасшедшей силой и властью. Клянусь, я бы превратилась в лужу прямо сейчас, если бы он не придерживал меня, пока настойчиво целовал. Его язык проник в мой рот, зацепился с моим, и я вцепилась в его предплечье, чтобы устоять на ногах. Что он со мной делает? Я поверила ему. Я приняла его объяснения. Кто ещё совершит такую глупость ради меня?

—Откуда ты взял эскиз? — я разорвала поцелуй и спряталась в его огромных объятиях, пока на нас пялились студенты.

—Ада заходила к твоей сестре на разговор, — Кирилл усмехнулся, потому что наши сестры не могли говорить больше трёх минут без физического насилия.

—Она украла его?

Кирилл кивнул, и послышался стук каблуков. В столовую вошла миссис Романо и мисс Верчелли, а Кирилл сорвался с места и побежал в сторону уборной, перед этим успев поцеловать меня в щеку.

—Что опять происходит в этом гребаном университете? — послышался вздох Деметры и я прикрыла глаза руками.

Господи, в каком я хаосе.