чудо Марксоны
Lee_Ca
Верить в чудо с каждым годом людям становится всё сложнее. Мы забываемся в бытовых проблемах и заботах, пропускаем каждую мелочь через себя, начинаем мыслить узко и загнанно, пытаясь найти решения к каждой данной жизнью задаче. Мы перестаём замечать всю красоту окружающего мира; перестаём задумываться о чём-то недосягаемом, в детстве кажущимся таким захватывающим и интересным.
Неожиданный снегопад становится для нас глобальной катастрофой, ведь на работу приходится ехать на метро; тёплый летний дождь застаёт нас врасплох тогда, когда в чёрных больших сумках на самом дне не валяется зонт; разноцветные мерцающие в далёкой синеве полосы радуги уже не привлекают наше внимание, и мы не стараемся найти их начало и конец. Мы не щуримся, смотря через сверкающие на окнах в лучах заходящего солнца оставшиеся после ливня капли; мы не разбиваем лёд на замёрзших лужах, не пинаем ногами опавшие и собранные в кучу листья и не разглядываем своё отражение в водных разводах на сером потрескавшемся асфальте.
Джексон оглядывается по сторонам, про себя отмечая красоту сияющих гирляндных огоньков. Маленькими светлячками они обрамляют дверные и оконные проёмы магазинов, перебегают от одного столба к другому, путаясь друг в дружке. В их ярком жёлтом свете падающие снежинки выглядят особенно красиво. Выдыхая тёплый воздух в пространство перед собой, Джексон наблюдает за тем, как белый пар поднимается вверх, образовывая в коротком танце небольшие фигурки. Мимо него снуют уставшие люди. В своих серых или чёрных пальто они монохромным пятном сливаются в единое целое и в глазах уже даже не рябит от обилия однотонной скукоты. Его случайно кто-то толкает, задевая плечо плечом. От неловкого движения один наушник выпадает и повисает неловкой ниточкой, пока Джексон хмурится, провожая взглядом спешащую и даже не извинившуюся женщину.
Новогоднего настроения как такового нет и не предвидится. В этом году не получится уехать к родителям на небольшие каникулы, потому что мама с папой решили навестить папиных родственников и уже находились у них. Каждый день от мамы приходили сообщения, а папа присылал неумело сделанные на купленный недавно новомодный телефон фотографии. Джексон с лёгкой улыбкой рассматривал половину маминого лица, потому что вторая половина была скрыта пальцем, попавшим в кадр, или нелепо раскинувшего свои короткие конечности мопса дяди или тёти — Джексон так до конца и не понял, у кого эти праздничные выходные проведёт его семья. Друзья, с которыми парень изначально собирался отмечать, все разъехались по домам — никто не думал, что Рождество выпадет на пятницу, а после неё суббота и воскресенье тоже будут свободны.
Выглядит всё слишком затёрто, как одно из любимых авторами клише в сочиняемых ими рассказах, но такова жизнь. Никто из них не думает про то, что так действительно и бывает; всем кажется, что они снова написали что-то не оригинальное и такое раздражающее (конечно, у любого «уважающего» себя писаки этот момент полнейшего одиночества нет-нет да покажется) их читателей. Джексон пинает мысом ботинка снежный ком, который от такого толчка быстро разваливается на части, продвинувшись всего на десяток сантиметров, и идёт дальше.
Ему чуда хочется. Обыкновенного, как в детстве. Когда летящий в лицо снег не кажется самой ужасной вещью на свете, а наоборот даже — из-за него хочется пошире раскрыть рот, высунуть язык и ловить снежинки, крутящиеся в воздухе в лёгком вальсе. Джексон оглядывается: постепенно, число окружающих его людей становится всё меньше и меньше. Народ предпочитает ходить по наполненным народам дорогам, туда, где сейчас находится Ван, они почти не суются.
Чуда хочется ещё сильнее. Джексон ведёт взглядом по мёртвым окнам стоящих чуть подальше домов, останавливается ненадолго на ярко-жёлтом солнце, висящем — всего-то — на столбе. В глазах потом долго рябит, но это к лучшему. Ван жмурится, пуская под веками разноцветные круги, открывает рот и ускоряет шаг — это чтобы снежинок больше залетело. Эту дорогу он знает как свои пять пальцев, потому что ходит здесь каждый вечер, и напасть в виде неожиданного препятствия (бордюр ли кончился или какая-то трещина под ноги попалась) обходит разгулявшегося юношу стороной. Ему удаётся словить несколько красивых снежинок на язык; это он чувствует по контрастному холоду, тут же сменяющимся привычной теплотой. Только в какой-то момент всё идёт не по плану.
В какой-то момент он просто слышит чей-то звонкий смех рядом с собой и с раскрытым ртом так и оборачивается, чтобы взглянуть на высокого светловолосого юношу, вовсю смеющимся над Ваном.
— Ты глупый, — произносит парень, отсмеявшись. Джексон непроизвольно хмурится, рот закрывает, сглатывает накопившуюся слюну и готовится разразиться длинной тирадой по поводу того, что нельзя так пугать, как его опережают. — Все давным-давно знают, что снежинки не так ловить надо.
Сбитый с толку, Ван не находит ничего лучше, кроме как спросить:
— А как надо?..
Незнакомец снова смеётся. Джексон растерянно мотает головой, оглядывается и думает, как бы никого этим смехом не разбудить — мёртвые окна уже кое-где оживают, воскресая с ярким жёлтым светом от обычных лампочек, — или не напугать случайно проходящих (а вдруг?) мимо людей. Он подаётся вперёд, берёт юношу за руку и, ощущая оледеневшими пальцами живое горячее тепло чужой руки, тянет парня за собой. За ним покорно следуют, уходя и прячась в сумраке тёмных улиц, не переставая посмеиваться время от времени и деловито поправлять пальцами свободной руки бежевый шарф крупной вязки.
Идти им недолго, но за это время можно успеть о многом подумать. Например, о том, откуда рядом с ним взялся этот странный молодой человек, когда за несколько мгновений до этого Джексон никого не видел. Или как он собирается показывать свой наверняка придуманный способ — Ван тешит своё самолюбие надеждой, что он просто понравился этому чудику (как в тех словах «рыбак рыбака...»), и тот так решил познакомиться. Весьма интересным образом решил. Он не смотрит на почти бегущего за ним парня, хотя слышит приятный шорох его «дутой» чёрной куртки (явно потеплее вановского пальто будет) и тяжёлое, чуть сбитое дыхание, потому что несколько смущается.
А зря.
Джексон заводит парня в свой двор, точно зная, что здесь им мешать некому, и разворачивается к нему, твёрдо настроенный научиться новому способу ловли красиво замёрзшей воды с помощью собственного рта, и тут же замирает, видя странную картину: на ладони юноши снежинки кружатся в маленьком вихре, втягивая в свой синхронный и одновременно беспорядочный поток всё новых и новых «сестриц».
— Ты как это... — бубнит Джексон, а взгляда оторвать от вихря не может. Он следит за ним даже тогда, когда блондин — о, он действительно чертовски привлекательный! — медленно подносит ладонь ко рту и, оттягивая шарф, дует на маленький ураган, сгоняя с руки его в сторону удивлённого девятнадцатилетнего мальчишки. С каждым мгновением хаос вокруг Джексона становится всё больше, крутится вокруг него словно под быструю-быструю мелодию, которую отдалённо (и вполне надуманно) Ван, кажется, даже слышит.
— Ты хотел чуда, Джексон, — улыбается парень, когда снежинки медленно останавливаются, витая в воздухе лёгкими сверкающими пушинками. Протягивая руку и касаясь одной из них, Ван не чувствует холода — только греющую теплоту, как если бы он снова держал чужие пальцы. — Я тебе его подарил. И всегда буду дарить, если у тебя хватит сил верить в него.