истории с фикбука

  oxygen_   

sungha jung – she will be loved #np

Марк ощущал, как время, обретая скульптурность мелких белых песчинок, просачивается сквозь пальцы. Он мог почувствовать его собственной кожей, как если бы это было прикосновение чужой руки, холодок ото льда на дне бокала – время казалось плотным, но зыбким. И он совсем не знал, что делать с ним.

За считанные часы последний день июня догорел, оставив за собой рыжий след на алюминиевых крышах соседних домов. Улицы остались влажными и горячими, прибитая дождем городская пыль легла серой корочкой по тротуарной кромке; Марк сморгнул усталость и с рядом черных ресниц в такт качнулось небо. Чжэбом толкнул его свободной рукой, что-то сумбурно повторяя в спину об оставшихся у них сорока минутах.

За те пятнадцать от сорока, что они добирались до сеульского автовокзала, Туан, кажется, успел передумать и заново решиться несколько раз, но в итоге, откидываясь в не самом комфортном кресле рейсового автобуса, принял окончательное решение: «я об этом еще пожалею, но» — или что-то в этом роде.

Ненадолго Марку показалось, что минуты спокойно улеглись, позволяя колесам нести их вдоль Японского моря, ластящегося соленым запахом к автобусному борту. Почти черную синеву неба разбавил желтый свет луны, похожий на габаритные огни встречного транспорта, и рассыпанные горсти звезд. Марк осторожно сомкнул веки и уже сквозь неровности сна расслышал тихий разговор друга по телефону, обрывки ответных фраз: в половине седьмого утра, он еще сомневается... и я тебя, до завтра.

Ему почти удалось улыбнуться словам Чжэбома, но слабость взяла вверх, и парень быстро провалился в сон, чтобы открыть глаза уже через несколько часов и все с тем же хрипловатым голосом Има.


Все началось немногим месяц назад, когда сокурсник влетел в его комнату в общежитии, намереваясь протолкнуть тогда не до конца отошедшему от профильной аттестации Марку идею, по его уверению, не лишенную изящества.

— Это отличное место, – говорил Чжэбом, передавая в руки китайца планшет с открытой вкладкой изображения пляжной косы, — мы ездим туда каждое лето, этот год будет третьим. Просто поверь мне на слово.

Не выслушать Чжэбома в первый раз показалось Марку неправильным, и он добрых полчаса учтиво кивал рассказам друга о том, как без напряжения можно провести летние каникулы на побережье. Во второй он уже делал вид, что слушает, когда как на пятый-шестой от бессилия выдохнул, что такой отдых едва ли ему по карману.

— Все схвачено, – кореец набрал в легкие побольше воздуха, — на пирсе и в торговых рядах без труда въезжаешь на полставки, – он вытащил из пачки сигарету и пару раз прокрутил пальцами фильтр, прежде чем прикурить, — Чжинён уже обо всем договорился, для тебя место тоже есть.

— Не знаю, – Марк просунул руки в карманы легких джинс и облокотился о балконные перила. Стояла середина июня и сейчас парень был уверен только в том, что лето в столице удушающее и мокрое, а из-за бумажной волокиты с его видом на жительство билеты домой пришлось отложить в долгий ящик. — В общем-то, я не против, но...

— Нет никаких «но», Марк, – Чжэбом пустил по губам полоску дыма, растягивая их в подобие улыбки, — какие могут быть сомнения? – он обернулся на друга и театрально изогнул бровь: — Или у тебя есть вариант получше?

Кажется, не имеет смысла говорить о том, что вариантов – или даже одного – у Марка не было. Им хорошо знал об этом, оттого и был уверен в себе. Словом, Марка он знал ничуть ни хуже (ко многим решениям Туана приходилось не без нажима подталкивать).

— То есть выбора ты мне не оставил, – усмехаясь, китаец опустил локти на ограждение и из-под отросшей челки взглянул на Чжэбома, — так?

В воздухе на тройку секунд повисло молчание, вскоре сбитое смехом и дыханием корейца с окончанием: «ты не пожалеешь» — в котором Марк для себя отыскал слишком много теневых ноток.


Утро встретило их расходящейся ватой облаков и горечью автоматного эспрессо у заправочной станции, по правую руку отчетливо шумело море. Через четверть часа, когда Марк успел бросить всяческие попытки усесться поудобнее, автобус без задержек причалил к конечному пункту и под протяжно-сонное — приве-е-ет — голосом Чжинёна, два южнокорейских студента рухнули на заднее сидение прокатной хонды цивик.

Так началось его полноценное лето на двадцать втором году.

Добираясь до пляжа через центр города, Марк не мог расслышать даже собственных мыслей, не говоря уже о криках чаек или уличном гаме. Все потому, что с ним в салоне оказались и без того две крикливые пташки, одна из которых явно не горела желанием играть роль их личного шофера и, цитирую: «я не для этого, мать вашу, подскочил в шесть утра, чтобы катать два тела как водитель гребаного катафалка».

Да, Чжинён никогда не отличался ангельским характером, и, пусть Туан был знаком с ним заочно около года до первой встречи, он с самого начала имел представление о нем как о человеке (дурного) настроения. Их отношения с Чжэбомом складывались вполне успешно, что не мешало им по несколько раз на дню разыгрывать «Отелло» и прочие интересные сценки. Они привыкли, Марк привык – все довольны и счастливы (кроме последнего, но это уже детали).

Выкручивая руль, Чжинён плавно съехал на запорошенную песком дорогу, тянущуюся вдоль пляжа, и Марк не смог удержать себя, чтобы не приподняться. Он опустил стекло, позволяя солоноватому бризу облизнуть сухие щеки, и подставил лицо чуть теплым лучам раннего солнца. Голос местного радио-диджея сменился небезызвестной «island in the sun», и парню захотелось вслух рассмеяться о нелепой шаблонности такой картинки, но отчего-то он подавил это желание. Сахарное облако над одним из бичхаусов порвалось над крылом альбатроса, и все постепенно стало вставать на свои места. В глубине души Марк скучал по безмятежности океанского утра и сейчас – даже с ноющими от переезда мышцами – наконец, поймал умиротворение.

— Мне нравится, – на выдохе произносит Туан, выгружая из багажника две увесистые дорожные сумки, передавая одну из них Чжэбому, — ты был прав, признаю.

— Знаю, – подавляя зевок, — в городе тоже есть, где развернуться, – Им небрежно обнимает своего парня, притягивая Чжинёна за плечи, и коротко целует в висок. — Можешь скинуть вещи и прогуляться, пока панамщики не набежали.

— С девяти до пяти здесь не протолкнуться даже в будни, – перехватывает Пак, — поэтому для подработки лучше выбирать дневную смену, тем более, – он опускает подбородок на чужое плечо и растягивает губы в на редкость гаденькой улыбке, — вечером происходит все самое интересное.

У Марка в ответ смешок и потерявшейся в горле ироничный комментарий об особой интимности их с Чжэбомом интересов, свидетелем которых ему предстоит быть без малого два месяца (и да, на этот раз он захватил с собой беруши).

Оставив сумку с вещами в зале на первом этаже и стянув через голову спортивную толстовку найки, Марк спустился по дощатым ступенькам с веранды во внутренний двор, направившись к морю. Солнце нежно обжигало голые плечи и подогревало макушку, ветер пах морскими водорослями и йодом, и Марк не без невольной улыбки отметил прохладу мокрого песка под босыми ступнями. Поджимая мелкие ракушки пальцами ног, он почувствовал, как волной они тянутся вслед за морем, оставляя после себя нити следов на потемневшем шлейфе у самой воды.

Вдали у маяка, как темные поплавки, раскачивались рыбацкие шхуны, готовясь с минуты на минуту отбыть к портовым лавкам, упитанные чайки опустились на буйки, и из-за спины Марк расслышал детский смех самых ранних гостей муниципального пляжа. Он поднял лицо к небу и закрыл глаза, погружаясь в холодное море по коленные чашечки. Кажется, что в его мыслях до сих пор wizzair тихо напевали о солнечном острове, и все прочее в тот момент казалось бесцветным и немым, чтобы его заметить.

Когда Марк открыл глаза, в поле зрения не осталось ничего, кроме прозрачной нитки горизонта, и нельзя было точно сказать, где заканчивалась морская гладь и где начиналось размытое по краям небо. Моргнув, будто запечатлевая этот кадр в своей памяти, китаец в два шага назад вышел из воды и развернулся, замечая в нескольких метрах от себя сидящего на сложенных лежаках парня. Он курил что-то отдаленно напоминающее самокрутку, а яркая красная гавайка пузырилась от ветра на его плечах. Из-за тени, отброшенной козырьком снепбека, черты его лица казались неподвижными, и Марк едва сумел бы разглядеть их, если бы, конечно, ему захотелось. Но он лишь отмечает необычный платиновый оттенок волос, блестящих на солнце под ободком белой кепки. Этот парень показался ему смутно знакомым, в чем едва ли есть что-то необычное – половина университета разместилась в бичхаусах по песчаному полумесяцу. И Марк не уверен, что до конца рад этому.

В последний раз оглядываясь на пенящийся прибрежный край моря, Туан набрал в легкие побольше воздуха и со скрипом в голосе выпустил его полустоном.

Стоящий у покосившегося заборчика во дворе, Чжинён жестом звал его к дому, и, заметив корейца, Марк ускорил шаг, по пути рефлекторно оборачиваясь в сторону опустевших лежаков. Со странным томлением в груди он проводил фигуру невысокого блондина, теперь неспешно бредущего вдоль воды.

Возможно, они видят друг друга не в последний раз.

--

ben howard – keep your head up #np

У Марка не было четкого представления о месте, которое для него выбил Чжинён, но парень заранее объяснил, что любая подработка здесь далека от бинома Ньютона. Туан знал, что теперь с десяти до пяти будет помогать в рыбном ресторанчике у пирса, знал имя хозяина и то, что опаздывать ему нельзя, иначе – по минуте из зарплаты. Поэтому, проснувшись на второй день – на секундочку – после хорошей гулянки по случаю открытия сезона, Марк наскоро перекусил холодной пастой с кимчи, оставшейся с вечера, влез в протертые шорты из денима и белую футболку; вышел он из коттеджа со стороны улицы.

Чжэбом, надравшийся до состояния фактической потери сознания, все еще спал лицом в гамак, обнимая бутылку светлого рома и ежась под уколами скользкого бриза. Вспоминая о нем, Марку хочется обхватить гудящую с похмелья голову или ударить самого себя за: «текила? ну, можно и текилу» — соглашаясь с разливающим по стопкам алкоголь Чжинёном. Тихий бармен, между тем, как ни в чем не бывало встал раньше остальных, собрался и перед уходом разбудил ненавидящего всех и вся Туана. Марк даже не успел понять, где он и что, собственно, происходит, как Пак скрылся за дверью, на прощание махнув ему связкой ключей.

Марк вышел к перекрестку, поднявшись вверх по склону, и повернул в сторону воды. До ресторана ему оставалось идти не дольше семи минут, а в запасе было около двадцати, поэтому он завернул в первый же замеченный им магазинчик.

Внутри – синее свечение и прохладный кондиционированный воздух, а старый радиоприемник скрипел новостными сводками. Марк сделал шаг от вдоха, замечая холодильник с напитками, но вдруг почувствовал резкий толчок в плечо, за которым без промедлений следовало:

— Виноват, прости, – с проскальзывающим акцентом.

Задумываясь о его происхождении, Туан не заметил парня, задевшего его, но на выдохе бросил в ответ — забей — и прошел дальше, выбирая для себя бутылку холодной минералки и по привычке захватывая пачку любимых сигарет Чжэбома.

К тому времени как он добрался до пирса, Марк успел осушить стекляшку и почувствовать себя живее на 0,5 от литра.

Хозяин «fish&chips» оказался значительно моложе, чем Туан мог себе представить, и парень согласно кивнул предложению Тэкёна обращаться к нему не иначе, как «хён». Получив фартук, Марк быстро обвязал его вокруг бедер.

— Хё-ён, – гнусаво тянется из кухни, и, когда створки распахиваются, Туан видит перед собой смутно-знакомого парня в красной гавайской рубашке и заложенной за ухо сигаретой. Он растягивает губы в улыбке, обращаясь непосредственно к нему, — это он поначалу такой очаровашка, но ты только раз перепутай заказы, быстро про эту роскошь забудешь, – и облокачивается на швабру, подперев ей подбородок.

— А ты уже здесь, неужели? – Тэкён забрасывает на плечо кухонное полотенце и скрещивает руки на груди. — Отлично, поможешь Марку с мытьем столов снаружи, – и возвращается взглядом к последнему, — это Джексон, будете работать вместе. Он – придурок.

Этому парень напротив лишь усмехнулся, словно подобное описание его личности не стало дня него откровением, и, отложив швабру к стене, провел по волосам ладонью, пропуская светлые пряди через пальцы. Марк молча кивнул, сжал тряпку и, следуя примеру официанта, вышел за ним на веранду.

Ресторан был расположен на узкой улочке, тянущейся параллельно пирсу, в окружении похожих на оный забегаловок и лавок. Повсюду – буквально на каждом столбе – расклеены афиши, многие из которых гласили о предстоящем летнем гастрономическом фестивале, другие же – акции и специальные предложения. У входа в кафешки и магазины толпились зазывалы. Чаще ими оказывались девушки в купальниках или коротких юбках, предлагающие попробовать их новое летнее меню, бижутерию со скидкой и прочее по списку. Во внешних колонках жужжала акустика, но чайки, кружащие на довольно близком расстоянии, нередко нарушали ее голодным криком.

Марк не решался начать разговор первым, будучи заложником собственных привычек, и только протирал столик за столиком, изредка подтягивая взгляд на Джексона, который, в свою очередь, так же оставался молчаливым. Казалось, он думает о чем-то своем, и присутствие Марка не привлекло его внимание ни на йоту, пока тот не встретился с Туаном взглядами и это не вернуло его губам яркую улыбку. Как показалось первому, чрезмерно самонадеянную.

— Что, – он отбрасывает тряпку и присаживается на край стола, — в новинку такое занятие?

— Вроде того, – Марк кивает, — но жаловаться, очевидно, не на что, – на секунду задумавшись, он опережает чужую мысль и добавляет: — пока не на что.

Джексон, прищурившись, оставил эти слова незамеченными для себя, вскоре перепрыгивая с темы на тему так уверенно и быстро, что Туан терялся в желаниях: просто попросить его заткнуться или сбегать домой за берушами. Марк не предполагал, что в целом существуют люди, способные выдавать такое количество бессмысленной информации за секунду. И Джексон явно шел на рекорд.

За то время, что они убирались снаружи и в помещении, разбирали корзины с продуктами и чистили рыбу, парень успел рассказать ему обо всем, чем живет и дышит этот городишка, о Тэкёне, пляжных вечеринках и о том, как иногда хочется без оглядки бежать от снующих повсюду туристов. Но ни слова о себе, кроме как фамилии – Ван – и месте рождения – он оказался кантонцем. За половину рабочих часов Джексон умудрился остаться для Марка накрепко закрытой книгой, при этом изощренно вынеся последнему мозги.


— Слушай, – он набирает Чжинёна во время ланча, пока его новый знакомый дополняет собой очередь за сэндвичами, — у вас не завалялось никакой другой вакансии? Что угодно подойдет.

—Забудь, – отрезает парень на другом конце, — пошутить решил? Я и эту еле урвал, в разгар-то сезона? Ха, – и вешает трубку, сперва добавляя: — даже не думай спасовать, Туан. И это не просьба.


Марк устало выдохнул и опустил телефон на деревянную столешницу, расслабив плечи. Выходит, не судьба и нужно теперь научиться приспосабливаться к окружающей среде, вариантов у него не шибко много.

Поникнув, он стал разглядывать свои ладони. На указательном пальце красовался свежий порез о лезвие ножа, что Джексон сопроводил брезгливым шипением с комментарием о том, что не переносит вида чужой крови. Вспомнив, как глуповато скривилось его лицо и быстро напряглись мышцы плеч, Марк не может удержаться от смешка; все-таки этот парень оказался довольно интересным, пусть и надоедливым.

Китаец, подняв глаза, ловит картинку бурлящей улицы, обращая внимание на парочку ребят, скрывшихся под белым тентом в красную полоску. Забавным было то, что сидящие у автомата с попкорном парни едва ли старались хоть что-то продать: худощавый мальчишка – на вид, не старше шестнадцати – был с головой поглощен собственным смартфоном, пока его добросовестный коллега – крупного телосложения, белокожий паренек с бейджиком «Ким Югём» – подбрасывал в воздух золотистые попкорнинки, ловя их ртом. Когда же ему этот процесс казался скучным, он предпочитал по-тихому складывать их в капюшон друга, хотя, по всей видимости, даже это ребячество не вызывало в нем особого восторга.

Глядя на них, Марк невольно ударился в ностальгию по школьным годам, строгой форме тайбэйской академии и именным табличкам на груди, шкафчике, набитом разноцветными тетрадками, первой классной поездке в Пекин. И, скрываясь за собственными мыслями, он не сразу заметил вернувшегося с двумя горячими бутербродами Джексона, теперь стоящего над ним. Парень со всей серьезностью протягивал Туану лейкопластырь с изображением хелло китти и — у них остались только эти, — сходу оправдываясь.

— Спасибо, – смеется Марк, криво налепляя розовый пластырь, — но не стоило, порез не глубокий.

— Выглядит он все равно стремно, – и снова ежится. — Завтра я рыбой сам займусь, к этому нужно приноровиться, – он неслабо откусывает от сэндвича, пачкая губы соусом, — в прошлом году на моих руках живого места не было, а сейчас хоть бы что. Практика.

Марк кивнул, возвращаясь к ланчу, да и впредь заговаривал нечасто. После обеденного перерыва они приступили к обслуживанию столов, и китаец окончательно уверился в том, что работа в сфере услуг – не его история. К концу дня на его счету было три разбитых пивных бокала, одна опрокинутая на пол тарелка и минус двадцать три тысячи вон из заработной платы.

В комнате для персонала, находящейся прямо за кухней, стены как будто навсегда впитали запах жаренной рыбы; воздух был спертым и горячим.

Марк снял заляпанный маслом фартук, отметил на футболке несколько схожих жирных пятен, и его брови мгновенно съехались у переносицы. Джексон сидел в шаге от него, раскачиваясь на спинке стула, и пересчитывал заработанные чаевые, что стало новым поводом для раздражения ушедшего в минус Туана.

— Держи, вот.

От неожиданности Марк дернул плечом. Голос парня, вперемешку с дыханием, укрыли кожу на затылке, а хруст купюр на раскрытой ладони разнился с прикосновением к чужой руке. Толком ничего не объяснив, Джексон просто отдал ему половину заработанных денег и вышел за дверь. На неловкие попытки Марка вернуть чаевые ответил коротким — забей — вертя пальцами фиолетовую зиппо с потертой белой короной.

Впервые за день Марку захотелось самому дернуть парня, только вот он этого не сделал. Выйдя вслед за Джексоном, он ощутил приятную прохладу летнего вечера, поймав себя на мысли о том, что его новому знакомому даже слишком идут светлые волосы. Марк думал о случайностях, о том, как звучно плещется вода в бассейнах скал и совсем немного об аромате, исходящем от шагавшего слева от него парня.

Джексон курит японские сигареты и живет в четыре домах от него – так он сказал. С вечером активность Вана, очевидно, заметно убавилась, и он лишь изредка отвлекался разговором, больше растворяясь в пейзаже, и отчего-то почти не отпускал взглядом пьяно-рыжего горизонта.

— Что ж, до завтра, – правый краешек его губ тянет вверх; Джексон закуривает и протягивает парню руку, — увидимся.

Марку показалось, что их рукопожатие продлилось чуть дольше, чем должно бы. Ладонь Вана оказалась широкой и сухой, такой, что не сразу захочется отпустить; теплой.

В уголке рта Марк потерял свое — увидимся — сворачивая у знакомой калитки. Стоя на крыльце под мягким оранжевым светом, он расслышал привычную перебранку между друзьями, обернулся и до последнего не разобрал то колющее ощущение пустоты, которое почувствовал, не разглядев в вечерних сумерках чужого силуэта.

В этом он отыскал незавершенность.

--

boyce avenue – one life [acoustic] #np

По прошествии двух шумных и почти бесконечных недель, Марк щурился полудню, опуская козырек бейсболки на лицо, и жевал пересоленный Чжинёном эгг-ролл. Они развалились на пляжных полотенцах у самого берега и втроем в безделье проводили уикенд, дожидаясь звонка от школьного хубэ Има, решившего в это воскресенье собрать как можно больше знакомых на пляже под предлогом хорошей студенческой попойки. О Енджэ китаец почти ничего не знал, кроме имени и его странной манеры вставлять в предложения неуместные фразы на английском. Как-то они пересеклись за ланчем, и Туан около получаса играл роль свидетеля словесного поединка между ним и Джексоном. Нет, серьезно, неужели человек физически может столько говорить? Это даже немного пугало.

Марк подавил зевок, опустился и лег на спину. Вытянув перед собой руки, он невольно зацепил взглядом полоску затянувшейся на пальце ранки и сонно улыбнулся. Джексон сдержал обещание: единственное, что китаец теперь практиковал с морскими тварями – передачу из рук в руки.

Наблюдать за тем, как Ван умело орудует ножом для чистки, фактически стало его призванием, а когда первый из вежливости или от скуки порывался схватить рыбину, вознаграждался океаном цокающих ругательств на кантоне (хорошо, что Марк в нем не силен). После, Джексон всегда хитро поглядывал на него из-под черных ресниц, смеялся, и земля вновь пускалась в бег по своей оси.

Марку очень нравились эти минуты.

Их отношения не выходили за границы стен «fish&chips», редкой сигареты в перерыве между сменами и — почти два месяца здесь, а море как будто мимо меня проплывает, черт — жалобами гонконгца в один из особенно суматошных дней. Джексон как-то обмолвился, что с его соседом не впахивать за двоих – непозволительная роскошь и при любом удобном случае отвешивал Конпимуку подзатыльник, проходя мимо уличных палаток с едой.


— Эй, – Чжэбом несильно толкает парня плечом, — мы плавать, ты с нами или да?

— Или нет, – Марк качает головой и закрывает лицо, — мне до сих пор аукается вчерашнее рагу, – акцентируя внимание Чжинёна на его несостоятельности в качестве местной поварихи.

— Йа! – Пак реагирует молниеносно (что и требовалось доказать – никакого иммунитета к критике). — Умереть захотел? Вот и сам тогда просыпайся в восемь утра и собирай бэнто, умник.

— Очень вкусный яичный ролл, Чжинён-а, – Марку это кажется по-настоящему забавным, — такой соленый, что даже море завидует.

От удара в живот Туана спасает Чжэбом, уверенно солгавший о том, что его парень – хренов корейский Гордон Рамзи. Повиснув на плечах младшего, он явно прошептал на ухо что-то совсем не о высокой кухне. Когда по скуловой косточке Пака вверх потянулась красная дымка, он смахнул с себя чужие руки, вытянулся в полный рост и со статностью, присущей великому шефу, поволок парня за собой к воде. Марк же предпочел не утруждать себя думами о многообразии их личной жизни. Им повезло, что у Чжэбома сильный желудок.

Время оставалось прежне неповоротливым, скребло по локтям песчинками, и парень мог поклясться, что оно – единственная пугающая его единица измерения. Марк все чаще ловил свой взгляд в отражении наручных часов, гнался за стрелками в попытках не упустить минуту. Но его настойчивость и желание наполнить всякую из них лишь отбрасывали парня на бессчетное количество шагов от цели. Марк не знал главного – мы создаем воспоминания, не наоборот.

Размякнув, он приподнялся, дав тени спасть на загоревшие плечи, и собрал песчаную крупу ладонью в маленькую горсть. Чжэбом шел по направлению к нему, крепко держал руку счастливого – в насквозь мокрой футболке – Чжинёна, которому по обыкновению не удавалось сдержать во взгляде любовь к этому человеку. Марк опустил лицо и разжал пальцы. Он постепенно стал осознавать, отчего бежит и почему иногда, как сейчас, хочет увернуться от улыбки Има.

Внутри парня оборвалась еще одна нить, он моргнул пару раз и, передавая другу баночку с омерзительно теплой кока-колой, протянул ответную. Казалось, его губы вот-вот треснут.

Казалось, он сам мог рассыпаться в любую секунду.

--

daughter – amsterdam #np

— Поправь, если я ошибаюсь, – парень наклоняется к Марку и ставит в песок рядом с ним бутылку короны, — но, по-моему, тебе необходимо выпить.

На дне глаз Джексона разливалось ночное море, отбрасывая радужкой карий блик, и темное стекло в его руках приятно звякнуло при встрече с чужой бутылочкой. Марку хотелось растянуть первый глоток, не отвлекаясь краешком его улыбки, но у него просто не вышло. В свете разгорающегося костра, оттенок волос гонконгца отливал золотистым; на Джексоне темные джинсы, серый кардиган поверх футболки. Нельзя было сказать, что он выглядел привлекательнее обычного, но почему-то рядом с ним Марк почувствовал укол дискомфорта, оттягивая рукава идиотского худи с гербом его университета.

Было около двадцати трех, и людей становилось все больше с каждой минутой, они заполняли собой пространство у берега и собирались группками меж костров, разбредались по пляжу, вдоль тянущихся контуром лежаков. Очень быстро музыка и шум толпы поглотили улицу, и единственное, что Марк мог уловить во всем этом безумии, – редкость взгляда Чжэбома: едва на него.

Туан не хотел быть здесь и отчего-то не смог спрятать это именно от Джексона, который знал его, казалось, хуже. Марк не собирался придавать этому значения — подумаешь — и для себя предпочел остаться невидимкой, меняя пивную бутылку на услужливо преподнесенный Енджэ пластиковый стаканчик с черт знает чем, но крепким.

Вдали, где-то у самых буйков, маяк подсвечивал водную гладь, что ближе к песчаному перешейку разбивалась тихими волнами. Вверх все чаще взмывали рыжие фонарики, с минуту терявшиеся в низко упавших облаках. Марк с уверенностью не мог определить, чем больше упивались его друзья – ромом или друг другом? – но цеплялся за фигуру опьяневшего Чжинёна, пряча смешок в мягком вороте: тот едва ли мог устоять на ногах.

Поднимая глаза, Марку, отчасти, хотелось опустить их вновь, но он только потянул край капюшона и спрятался за ним. Спрятался от Джексона.

Сидящий напротив него парень смеялся громко, а слова его расходились в вечернем воздухе алкогольным паром. Вместе с ними у костра было четверо, включая незнакомую Марку брюнетку, очень красивую – было бы нечестно сказать иначе. Она не уставала шептать Вану что-то на ухо, прикрывая губы ладошкой, и точно не скрывала желание как можно чаще прикасаться к нему.

Марк вновь увернулся от чужого взгляда, сжался и, ближе подобравшись к огню, позволил себе утонуть на дне стаканчика, похоже, с виски-колой, где бликом мог разглядеть язычок пламени. Становилось прохладнее, а носки его кед обдавало приятным теплом, но ощутимым стало то, что от прикосновения плечом к плечу. Марк постарался скрыть удивление, когда Джексон сел на песок рядом и опустил голову виском на его плечо, будто это – самое правильное для нее место.

— Я пьян, – заключает парень, и его ладонь накрывает пальцы Марка, — а ты, вероятно, все еще ненавидишь себя за то, что до сих пор здесь.

Джексон протягивал слова в его шею, отрывисто задевая кожу губами, его рука была теплой, а он сам – тяжелым. Марк кивнул, опустив подбородок, и расцепил тяжелые веки, чтобы замереть в нескольких сантиметрах от чужих глаз. Он ощутил всю вязкость алкоголя на языке, и вниз по рукам скатились мурашки. Их молчание не затянулось:

— Не хочешь сбежать?

И так ли важно, кому принадлежали эти слова? Впрочем, они были достаточно пьяны, чтобы никогда не узнать об этом.

Трудно было описать чувство, зародившее в парне, когда они остались только вдвоем. Оно оказалось похожим на облегчение и пульсировало в тесноте под ребрами, мгновением задевая мягкие стенки легких так, что можно ощутить их полный объем.

Джексон переступал медленно, держал руки в карманах и смотрел себе под ноги. Марк шел за ним на близком расстоянии. Одинокое свечение желтых фонарей, вдоль лежащей им параллельно дороги, изредка бросало тень на его лицо, и китаец осадочно признался себе, что за красотой Джексона, пусть и не совершенной, разглядел нечто большее. Расслабленным, его лицо казалось почти непроницаемым, таким, что любая эмоция – будь то ухмылка, или собравшиеся морщинки у внешнего уголка глаз – не смогли бы выдать его истинных мыслей.

— Расскажи о себе, – Джексон оглядывается, но так же быстро возвращает себя к морскому пейзажу, — что ты любишь, например. Я о тебе почти ничего не знаю.

Марку хотелось возразить, но его — как и я о тебе – засело в области груди (все же он сам никогда не задавался этим вопросом). Недолго подумав, он заговорил:

— Сериалы, видеоигры и... – парень хочет засмеяться от неловкости, — я не знаю, моменты? – Он останавливается, ковыряя правым носком песочную горку. — Ничего особенного. Такой же, как все.

— Нет, – Джексон тоже перестает идти, но между ними образовывается расстояние с вытянутую руку, — мне так не кажется, – раздается мелкий скрежет от зажигалки; прикурив, Ван делает слабую затяжку. — Что за моменты?

— Это неважно, – Марк качает головой, — просто моменты, как сейчас или другие. Что-то, что можно запомнить, – он замечает во взгляде гонконгца вопрос и быстро съезжает с темы: — это неинтересно.

— Ну, это не тебе решать, – он смеется. — Ладно, я вижу, ты не настроен делиться своими мыслями. Я привыкаю, но медленно, – и снова затяжка, — прости.

— Привыкаешь?

Джексон кивнул, но оставил вопрос без ответа. Сев на песок в том месте, где с минуту назад остановился, парень согнул ноги в коленях и упал назад. Какое-то время Марк только наблюдал за ним, но осознав, что со стороны это, должно быть, выглядит нелепо, опустился рядом. Ветер смахнул с его лба челку, и темно-каштановые пряди на краткий миг блеснули в тусклом свете. Он держался, облокотившись на выставленные за спину руки, чувствуя внутренней стороной ладони утратившие солнечный жар мелкие песчинки. Спустя долю секунды он почувствовал и пальцы Джексона, вновь столкнувшиеся с его.

— У тебя кто-то есть?

Марк оборачивается на хриплый голос, замечая, каким серьезным вдруг стало лицо парня. Это заставило и его самого выпрямиться под настойчивым взглядом; сгусток океанской соли проскользнул вниз по стенкам желудка, падая в него беззвучным ударом. Себе китаец показался выброшенной на берег рыбой, барахтающейся в широкой сети: он попытался схватить губами воздух, но тот оказался плотным и будто саднил горло изнутри.

— Нет, – ответ ломается на гласных и скрипит, поэтому для уверенности Туан добавляет: — в этом пока нет необходимости, – и еще, — а почему ты спрашиваешь?

На секунду Марку показалось, что он уловил тихий налет чужого облегчения в мимолетной улыбке, а когда пальцы Джексона сомкнулись у основания его кисти, собственную слабость. Он точно не запомнил, в которую из минут парень успел поравняться с ним, но это уже не имело никакого значения, ведь лицо Джексона было в миллиметре от его, и от него веяло теплом и неровностью дыхания. Возможно, Марк приблизился к нему первым. Быть может, он сам хотел его поцеловать.

Губы Джексона оказались очень мягкими, в уголках обветренными: движение тянуло леностью, карабкаясь на щеку к впадинке под скулой, перебирая пальцами короткие пряди на затылке, пахнущие осветлителем для волос. Ван сильнее прижался к парню, будто вбирая в себя чужую кожу, каждую клеточку и жилку. Под ладонью, что Марк невольно выставил перед собой, он теперь мог почувствовать рельеф напряженных мышц пресса и рваный стук. Время раскачивалось над их головами тяжелым полотном неба, пропитанного синей краской, дырявым от света звезд.

Марк качнулся и оборвал их долгое прикосновение, все еще дыша в тесной близости к губам. На кончике языка он мог почувствовать едкое послевкусие табачного дыма и еще... что-то совсем неуловимое, словно частичку самого Джексона, сохранившуюся теперь и в нем.

— Просто, – с опозданием парень отвечает на его вопрос и прячет глаза за спавшими на лицо светлыми прядями.


— Марк?

Обернувшись на позвавший его голос, Туан увидел в полуметре от себя Чжэбома. Его волосы были взъерошены, а лицо светилось недоверием, как обычно бывало, когда тот садился за накрытый своим парнем обеденный стол. И Марку не удалось подавить то чувство вынужденного сравнения себя с тарелкой переваренных равиоли. От этого одновременно стало и смешно, и тоскливо.

— Мне пора, – Джексон незаметно для него давно успел отпустить его пальцы, — до завтра.

Ван поднялся, смахивая приставшую к одежде пыль, и, не удерживая взгляда, побрел в обратном от них направлении. Марк какое-то время отдал тому, чтобы проводить взглядом его удаляющуюся спину, но вспомнив о дожидающемся его друге, встал и на ослабленных ногах в несколько шагов оказался рядом с Чжэбомом.

Он решил ничего не объяснять Иму, имея представление о том, что на утро тот и имени своего не вспомнит, сетуя на алкоголь, но позволил парню всю дорогу до коттеджа рассуждать на тему того, почему же Марк Туан является такой антисоциальной личностью.

Впрочем, он его почти не слушал. Скребя пальцами по губам, Марк с каждым пройденным метром, подавлял в себе желание обернуться. В его голове было много вопросов, которые, так или иначе, не смогут найти свой ответ. Единственное, что не нуждалось в чужом подкреплении, это его чувства.

Марк навсегда прочувствовал этот момент.

--

extreme – more than words #np

Прозрачные лучи плескались на донышке стеклянного бокала, переливаясь соцветием бело-желтого, и лопались пузырьками охлажденного лимонного напитка. Над деревянными лавочками и столами растянулись веревочные нити, с закрепленными на них японскими фонариками и разноцветными бумажками наподобие тандзаку. Перешептываясь между собой муссонным ветром, мгновением, они заполняли и без того звучный квартал голосом предфестивального волнения. Но стоило свернуть в узкий переулок меж рядами, как все стихало за исключением скромного хора из бумажных аплодисментов.

Укрывшись в тени под козырьком, Марк наблюдал за суетой улицы, большую часть внимания все-таки отдавая Джексону. Он стоял в нескольких метрах от ресторанного дворика, цеплял непослушными от однообразной работы пальцами свежую партию тандзаку и даже не пытался скрыть усталости и раздражения. Но Туан давно заприметил в нем это особенное личное качество – какой бы нудной и бессмысленной ни была работа, парень не привык бросать дело на полпути (пусть это и не мешало Джексону с десяток раз закатывать глаза, про себя славно выругавшись).

— Кажется, в этом году фестиваль выйдет помасштабнее, – Югём погружает картофельную дольку в чашечку с соусом, взглядом перебегая от оформления к старшему, — хён, ты здесь впервые? – И, вознаграждаясь утвердительным кивком, продолжает. — Тебе понравится. Не такой зрелищный, как столичный, но каждый год организаторы придумывают что-то новенькое, – откусывая от дольки, Ким добавляет: — и всегда много бесплатной еды.

— А то, – сидящий напротив него, Конпимук отрывается от экрана планшета, — всякий раз одно и то же: сначала его, – мальчишка кивает в сторону друга, — не оттащишь от столов, а на следующий день... – таец прочищает горло, чтобы лучше скопировать манеру Кима в разговоре, — «Какого?! Бэм, почему ты не остановил меня? Джинсы, сука, не сходятся. Снова!» – и для пущей эффектности всплескивает руками.

— Что-что, прости? – Югём сгибается над столом. — Ничего не слышу, – выпрямляясь, он поводит плечами, — так обычно бывает, когда человек от уровня земли невысоко поднялся.

— У меня нормальный рост, – мгновенно парирует таец, — и вес.

Конпимук не скрывал злорадства, глядя на постепенно закипающего друга, и, словом, был готов продолжить эту обыкновенную для обоих перебранку, но быстро передумал, заметив направляющегося к столику Вана. При Джексоне тот старался вести себя особенно тихо в дни, когда его оклад заметно урезали, а оправдания – увы – иссякли давно.

— День только начался, а я уже кончился, – констатирует парень, рухнув на лавочку рядом с китайцем, задевая его плечом, — прикроешь меня? Хочу немного отдохнуть перед сменой.

Марк кивнул, отвечая сдержанным — без проблем — но едва ли скрыл удивление, когда рука Джексона опустилась под столом на его колено, осторожно рисуя пальцами на чашечке замысловатый узор. Не то чтобы ему было неприятно. Скорее, наоборот, только вот чужое прикосновение к нему нельзя было назвать делом привычки.

Несмотря на события минувшего воскресенья, будни не привнесли в их отношения заметных коррективов, с заботами возвращая Марка и Джексона к дежурному укладу жизни. Они выполняли те же поручения, так же обступали личное в разговоре и не встречались чаще, чем могло позволить им расписание. Если задуматься, Ван и на крупинку не изменил своего отношения, лишь изредка останавливая на Туане взгляд; не спешил отпускать протянутую ему руку. Марк старался в мелочах прочесть завуалированную гонконгцем нежность, что мелким почерком и между строк. Едва заметную, но плещущуюся на дне необычайно карих глаз – с янтарной огранкой, почти ставших любимыми.

Марк думал о нем чаще, чем следовало, и ему честно хотелось знать, думает ли о нем Джексон, если и немного. Китайцу теперь приходилось отмахиваться от расспросов Чжэбома, мол, что же, все-таки, тогда произошло между ними на пляже и почему Туан с завидным постоянством встречает рассветы на веранде в компании чашки остывшего кофе? Марк стал нетерпеливым, местами раздражительным и, похоже, больше обычного замкнулся в себе. В нем накопилось достаточно вопросов, чтобы набраться духу озвучить один из них при удобной возможности, но направленный на него требовательный взгляд Джексона не позволял губам разомкнуться. Возможно, из-за волнения.

Для Джексона все оказалось тем самым «просто», когда как в Марке сомнения накапливались с каждой упущенной возможностью расставить все точки над «ё».


— Идешь?

В конце дня Ван по привычке дожидался его у выхода из подсобки и, сложив пустые коробки у двери, Марк ответил ему столь же привычным согласием и распустил заляпанный фартук.

— До фестиваля осталось меньше месяца, – Джексон перекрутил кепку козырьком назад и ускорил шаг, — значит, со дня на день нагрянет целая толпа зевак, счастье! – иронично восклицает он. — Проще сразу уволиться.

— Может, так и сделаю.

Марк отшутился и со смешинками в глазах обернулся к парню, судя по всему, не расценившему такое его заявление как проявление чувства юмора. Пожалуй, этому поспособствовал и сам Туан, давно закрепивший за собой образ человека, не сыплющего при коллеге бестолковым. Черточки лица гонконгца обрели тяжелую строгость, взгляд стал глубже, но в таком положении просуществовали недолго, секундой возвращая ему улыбку – как показалось Марку – бумажную.

— И думать забудь, – небрежно притягивая китайца за плечи, Джексон смеется с хрипотцой, — без тебя это место утратит вновь обретенную привлекательность, – подмигивая. — Столько девчонок к нам за все прошлые сезоны не заглядывало. Мы тебя так легко не отпустим.

Впитав тепло его прикосновения, Туан на время закрыл глаза и отвлекся на шум проносящихся мимо машин. Путь до пляжа пролегал безлюдным тротуарам вдоль проезжей части, запыленным склоном и парочкой крутых спусков. Сгущающаяся нуга облаков отливала красками заката, походившего на свернувшиеся в горячем шоколаде сливки. Сухая трава на островках земли кашляла песком и ветром. Марк всеми сантиметрами души противился торопить время.

На последних шагах он непринужденно остановился, уже без сомнений зная, что закончить так очередной день с Джексоном ему не позволит здравомыслие.

— Может, еще пройдемся?

Джексон выглядел озадаченным его словами. Заламывая брови, парень обвел взглядом пейзаж, будто тот мог претерпеть какие-то изменения за время их отсутствия, позже возвращаясь к лицу Марка. Должно быть, вид у него был неслабо дурацкий, раз Ван ни с того ни с сего разразился громким смехом.

— Что-то не хочется, – произносит на выдохе. — Я уже несколько часов мечтаю рухнуть на диван и оставаться в горизонтальном положении желательно вечность.

Марк дернул плечом, скрыв разочарование. Ему хотелось возразить, но что он мог сказать? «Тогда зачем все это, от скуки? Если так, то мне комфортнее скучать наедине с собой» – перебор с весомым ударом по самооценке. Даже прозвучав в его голове, эти слова сквозили бессмысленной обидой.

— Присоединишься?

У Джексона от уха до уха идиотская улыбка, символизирующая стопроцентный успех. Очевидно, ему нравилось происходящее на порядок больше. Странно, но в Туане это не вызвало раздражения, лишь желание по-девичьи растрепать волосы на чужой макушке или, как вариант, отвесить пинка.

— Предлагаешь мне принять горизонтальное положение с тобой?

— Да, – Джексон кивает и подходит ближе, — желательно, навечно.


— Что-то не хочется.

Марк задел своими губами ямочку чужого подбородка, и их левый уголок подвязало улыбкой. Кажется, этот раз стал первым, когда он так улыбнулся Джексону. Ведь от вызова в глазах напротив не осталось и следа, а налет игры унесло песчаным бризом куда-то за океан.

Ван удержал его за запястье, остановив.

— Эй, – его голос разливается необыкновенным спокойствием, — я еще в своем уме, чтобы не дать тебе сейчас уйти.

Марк задержал дыхание, – он понимал, что Джексон его остановит (выучился читать его привычки наизусть). Многообразие звуков вокруг сузилось для него до единственного тонкого голоска внутри. Марк не хотел уходить. Не знал, как подобрать слова.

И не нашел причин, чтобы сейчас отпустить его руку.

--

bon iver – beach baby #np

Марк – несовершенный. Он насквозь из мелких эгоистичных желаний, приправленных отрешенностью и простотой (не той, что привыкли считать за благо). Ему всегда казалось, что он опаздывает, не успевает за окружающими его людьми и поэтому провел большую часть дней второпях, все чаще оглядываясь назад. Марк привык наблюдать за своей жизнью будто со стороны, смотрел больше во время прошедшее и в глубине души боялся когда-то остаться совсем один.

Но рядом с Джексоном он был другим.

С его руками поперек груди, засыпая, с шумными сборами по утрам, жалобами на тропический зной и всем, что Ван противоречиво соединил в себе; с его поцелуями. Рядом с ним китаец перестал вырывать моменты из картинки дней, с Джексоном это стало ненужным, ведь Марк помнил каждую минуту.

Субботнее утро разбросало искры по залитой солнцем веранде и, смахнув осыпь неги, парень вышел в песчаный дворик, подтягивая лямки рюкзака. Марк не торопясь брел вдоль бичхаусов до домика Вана, беспокоя шагами пыль, и старался предугадать, каким же станет этот выходной, который Ван не без труда выбил для них у нанимателя. Джексон до последнего держал интригу, и, даже оказавшись на пассажирском сидении его пляжного джипа, Туан не догадывался о том, чем же окажется пункт их назначения.

Жемчужный внедорожник совсем скоро пересек черту города, оставляя позади людской гам. Пейзаж разнился отвесными скалами и природой в ее первозданном виде: наряженные зеленью склоны, шум беспокойной воды. Марк вытянул руку и откинулся в кресле, почувствовав сопротивление воздуха раскрытой ладонью. Дорога вдоль побережья тянулась змейкой и оживала отражением в стеклышках вайфареров гонконгца, переливаясь густыми красками.

Накрыв своей ладонью чужие пальцы на рычаге переключения передач, Марк позволил ветру запутаться в его волосах, а ожиданиям сбавить ход мыслей в голове. Ему, в общем-то, было все равно, куда Джексон гонит, наплевав на запрет набранной скорости, какая к черту разница? Когда перед тобой открылся вид, подобный этому, все мало-помалу перестает иметь значение, и вселенная кружит отдельно, пробираясь жадностью во время кого-то еще, но только не их.

— Еще немного осталось, – Джексон сворачивает на объездную дорогу, поубавив скорость, — и не молчи. Я нервничаю, когда ты такой тихий.

— Я всегда такой, – запуская пальцы в перелив светлых волос на чужом затылке, Марк улыбается. — Ты должен был привыкнуть.

Лицо Джексона исказил слабый намек на улыбку, и он гнусаво процедил что-то об эгоизме и неисправимости, но парень не слушал. Отдавшись проносившемуся мимо них пейзажу, Туан подавил в себе желание прикурить одну из его сигарет, валявшихся в подстаканнике. Марк бросил еще на первом курсе и старался не возвращаться к дурным привычкам, хотя иногда распробовать горьковатое послевкусие на языке ему хотелось больше обычного. Особенно, когда чувствовал этот вкус после долгого поцелуя Джексона.


— Ну вот, мы на месте.

Кое-как припарковавшись, он повернулся к Марку и указательным поправил съехавшую на нос оправу солнцезащитных очков. Место оказалось безлюдным и находилось на небольшой возвышенности, откуда к дикому пляжу вела крутая деревянная лестница. Рядом с их авто был всего один старенький микроавтобус фольксваген с закрепленным на крыше красным серфбордом, очевидно, принадлежавший парочке ребят, рассекающих волны вдали от берега.

— Это местные, – кивает Джексон, замечая взгляд китайца. — Здесь кроме них никого не бывает. Течение сильное, а у скал не расслабишься, поэтому для туристов это гиблые места.

— Ты их знаешь?

Джексон качнул головой, подкрепляя жест словами: — я тебя сюда не с народом знакомить привез — и, достав из багажника увесистую сумку с вещами, побрел к лестнице. С минут десять они расположились в отдаленной части пляжа, и Марк не удержался от протяжного «ого», когда Ван самолично установил палатку, разбивая импровизированный лагерь. Он не предполагал, что их путешествие затянется, но открыв для себя чужой замысел, понял, что нет причины, чтобы противиться ему.

Он оставался с Джексоном не впервые, пусть их ночи и сложно было окрестить высоко откровенными. Марку невольно хотелось простонать при мысли о частом дыхании гонконгца, чужих ладонях на его бедрах и ничем не скрытом возбуждении, от которого, бывало, ломало до самого рассвета. Он не до конца понимал, почему Ван оттягивает момент близости, лишь раскаляя его почти до боли, но отпуская затем? Они оба парни и имеют представление о том, что это за мучение – остаться неудовлетворенным, но Джексона, казалось, ничуть не смущало наутро тянуться причинным местом к земле и скрывать очевидный дискомфорт самой что ни на есть интимной области. Марк всерьез задумывался над тем, не мазохист ли этот парень? Потому что если да, то уж лучше вовсе обойтись без секса (какой самообман).

Ему нравился Джексон, и время, проведенное с ним, не было впустую растрачено: будь то вечер за игровой приставкой или будничные разговоры ни о чем, вроде прочитанной на досуге журнальной статьи, новом фильме по одноименной компьютерной игре. Рядом с ним Марк больше не удерживал ироничных комментариев и открывался с новой стороны каждый день. Джексону он дал возможность узнать себя настоящего. Парнем, который может без зазрения совести рассмеяться навернувшемуся с коробками фестивальных украшений Компимуку, но и тем, кто после обязательно поможет мальчишке встать на ноги и соберет все-все гирлянды и ленточки. Вместе с Ваном Марк в пьяном бреду красил проигравшему спор Югёму волосы розовой краской, а на утро проглатывал смешок за смешком, когда этот сонный ребенок достаточно протрезвел, чтобы ненавидеть себя и всех участников произошедшего за высветленные клочки на макушке, больше походившие на размазанную детскими руками гуашь.

Дни пролетели незаметно, будто кто-то наверху крутил их на перемотке; август шипел диском раскаленного солнца по волнению моря и горел светом каждой из звезд. Марк знал, что лето рано или поздно закончится, но думать об этом совсем не хотелось. И он не думал.


— Как считаешь, что они чувствуют?

Джексон прислонился к чужому мокрому плечу и указал в сторону серферов, развалившихся с досками на скалах. С его волос капало, а глаза светились искренним любопытством.

— Понятия не имею, – парень усмехается, — но я им завидую.

— Что, – Ван перехватывает его взгляд и хитро щурится, — тоже мечтаешь броситься с головой в пучину, поиграть в самоубийцу?

Марк качает головой:

— Вовсе нет, – и делает глоток из жестянки с охлажденным пивом, — просто... посмотри на них, они явно наслаждаются. Это по-настоящему круто – найти то, что делает тебя таким свободным.

— Это не свобода, а только ее миг.

На последних словах Джексон выглядел серьезнее, он будто точно знал, о чем говорит. Поэтому Марк не спешил оспаривать, лишь собирая на ребре ладони капельки с его влажной челки. Отчего-то их спонтанный поцелуй поглотил буквы, скатываясь невысказанным по кромке губ, забираясь мурашками под кожу.

Но все-таки Марк думал иначе. Он верил, что этот миг свободы – и есть жизнь.

Один момент, до бесконечности.

--

mariah carey – touch my body (cyril hahn remix) #np

Ступни Марка были погружены в холодную, мутную воду, что облизывала берег приливом, а взгляд прицепился к тусклому экрану телефона: время – без двадцати десять, седьмое августа и черно-белая фотография моста через Ханган заставкой. Он щелкнул блокировкой и открыл библиотеку изображений, сменяя монохром на запечатленный неделей ранее закат над луна-парком. Чертово колесо с разноцветными кабинками, сахарная вата облаками и детский автодром – вечерняя суета шумного пирса, курящий у ограждений Джексон.

Губами приникая к последней баночке пива, Туан уже не сопротивлялся течению. Он плечом облокотился на плечо Вана и передал в его руки покрытую испариной жестянку. Одинокий свет костра в нескольких метрах от них разгорался малиново-красным, запах горелых веток слышался в дуновении ветра, разбрасывая мелкие искры по нагретым с полудня камням. В этой части полуострова все будто замерло. Остановилось, заставляя непроизвольно погрузиться мыслями на глубину. Марку же хотелось только одного – понять, что скрывает от него Ван за беспечной улыбкой, отчего, бывает, кажется отстраненным.

Марк небрежно скользнул взглядом по профилю гонконгца, про себя гадая, сумел ли он понять, почему Джексон казался ему совсем не таким, как остальные.

— Какое у тебя китайское имя?

— Иен, – парень ставит опустевшую баночку рядом с собой и, выдержав паузу, продолжает уже тише. — Я слышал твое пару раз – Каие. Необычное.

— Забавно, – Джексон вертит в руках свою зажигалку, не решаясь прикурить, — обычно, когда я слышу его, мне становится не по себе. Отвык, наверное, – все-таки пряча фиолетовую зиппо обратно в карман. — Но с тобой вышло иначе.

— Думаешь?

— Думаю, – он качает головой. — Забудь, это прозвучало слащаво, — и улыбается резцами, складочками у левого уголка губ.

— Мне понравилось. Для разнообразия приятно узнать, что во мне есть нечто особенное.

Марк щекой прислонился в чужому плечу и невесомо поцеловал торчащую косточку под тканью гавайки. В таком порыве нежности, на первый взгляд, не было ничего необычного, но для Туана проявленная инициатива в той или иной степени всегда будет личным достижением, ведь именно в подобных мелочах он перебарывает себя и природную скромность. Джексон знал это, поэтому ценил любое, пусть даже мимолетное прикосновение.

Марку хотелось вслух сказать о чем-то незначительном, вроде «здесь так тихо» или о том, что уверен в завтрашнем опоздании на работу. Но он промолчал, скребя по коже Джексона приставшими к ладони песчинками. Каждый последующих выдох теперь вырывался из его легких с неприятным хриплым звуком, словно парень заставлял себя дышать. Тело Джексона пропускало через него электрические заряды раз в долю секунды, и Туан едва заметил, как успел размякнуть в его руках, то ли от алкоголя, то ли, вероятнее, по вине тяжелого осадка внизу живота.

Запутываясь в суффиксах и окончаниях не произнесенных им слов, Марк ловит губы Джексона на своей шее, ключицах. Его пальцы под кромкой сырой футболки и шепот над горячей мочкой уха, где-то в радиусе биения сердца. Кровь прилила к лицу; Марк проглотил тихий стон.


— Больше не хочу сдерживаться.

Спадший на тон, голос Джексона проник ему под одежду, к груди и ребрам. Туану нравилось целовать его, и он мазал губами по чужой щеке, прижимаясь телом к телу, закрывал глаза. И стоило ему снова открыть их, раскачивающееся над ними небо позволило обоим упасть в объятия из густой синевы. Марку честно казалось, что они падали к него. Размеренно, с каждым движением навстречу, погружались в невесомость темного облака, повисшего над береговой линией.

Под опущенными веками искрилось пламя, ресницы дрожали, отбрасывая тень, и печатное покрывало с минуту обернулось тонкой синтетикой палатки, скользкой под обнаженными лопатками Марка. Треск разгорающегося костра, сбитое дыхание и блестящие от пота позвонки Джексона – для парня все слилось в одно, как непередаваемая игра слов, в которой без каждого элемента предложение теряет смысл.

У Марка кружилась голова, он чувствовал себя по-другому. Не таким, как когда забывался в близости с почти незнакомцами. Он думал, что сломается от возбуждения, рассыплется под тяжестью тела Вана, поэтому хватался за его спину жадно, не прекращая целовать мягкие губы.

От голоса цикад и плеска становилось душно. Джексон, не торопясь расстегивая пуговицы своей рубашки, стоял над ним и затуманенным взглядом вырывал из груди клочки рваных выдохов. Его колено выехало чуть вперед, надавливая на ширинку Марка; казалось, воздуха в легких не было совсем.

— Если ты остановишься сейчас, клянусь, Джексон, я тебе врежу, – китаец пытается рассмеяться, но сходит на скрежет по стенкам горла.

Он хотел Джексона больше, чем кого бы то ни было еще со своих шестнадцати. Марк впервые ощущал желание подобной силы, что даже не думал о том, как все будет происходить. Ему было достаточно знать, что с ним Джексону будет хорошо. Туан хотел видеть, каким станет его лицо на пике оргазма.


— Господи, какой же ты красивый.

Голос Джексона звучал глубоко и низко. Он раздевал Марка, ладонями оставляя на теле невидимые горячие следы, целовал и осторожно оттягивал тонкую кожу губами. Прогнувшись в спине, Ван качнул бедрами, надавив на его пах и вобрал в себя чужой стон, кусая за ямочку на подбородке. Его волосы были мягкими и влажными у корней, пахли аммиаком в примеси шампуня с зеленым чаем. Марк перебрал их пальцами, спускаясь к лопаткам и ниже, скользя под резинку боксеров. Тело гонконгца – напряженное и взмокшее – Марку хотелось закрепить за своим именем, сделать его только своим.

— Я хочу тебя. Всего, – Джексон дергает волосы на его затылке и сильнее прижимается к парню, инстинктивно толкаясь вперед, — пожалуйста, Иен.

Разомкнув веки, Туан взглянул в его лицо: глаза Джексона блестели янтарем, приоткрытый рот и ломаные линии бровей, собравшие неглубокие морщины. Он выглядел прекрасным и едва потерявшим контроль над собой, таким настоящим. Самым реальным из всех.

Марк кивнул, он не сомневался и минуты. Запрокинув голову назад, последняя мысль, за которую ему удалось ухватиться, прежде чем парня накрыло волной невероятных, новых и болезненных ощущений – это просачивающееся сквозь пальцы время.

Август, от которого скоро почти ничего не останется.

--

m83 – wait #np

Джексон принес с собой утро последнего воскресенья лета, тяжесть поцелуя в скулу и бумажный пакет с ярким логотипом местной забегаловки. Облака толпились над пирсом, бриз подбрасывал бумажные фонарики, гирлянды и, пожалуй, на километр вокруг все здесь дышало часом фестиваля.

Марк положил голову на его плечо, и сердце пропустило удар. По правде, Туан никогда не относил себя к числу тех, кто желал ухватиться за романтику. Скорее, он шел от обратного: «я буду с ним, потому что он знает, чего от меня ожидать, как знаю и я» – как-то так, если вкратце. Отношения Марка редко выходили за рамки общепринятой нормальности, поэтому с каждым разом, когда Джексон позволял себе прижать его к кафельной стене в кухне, ладонями скользя под жирный фартук, парень не знал, как реагировать, просто не умел. Но Марк учился.

Он научился отвечать Джексону, следовать за ним и вести за собой: с рассветом, впитав каждую капельку чужого пота собственной кожей, Марк проваливался в эти чувства, утягивая гонконгца следом, обнимал его и никогда не торопился заснуть. Он заставил Чжэбома выбросить настенный календарь и не хотел ничего слушать о сборах, пусть Им и кружил над ним коршуном — твои вещи сами собой не упакуются, Марк... осталось всего ничего — уверял он три дня назад, вдвоем провожая закат на занесенных песком ступеньках.


— Ты спросил, откуда он, – Чжэбом передал другу бокал светлого рома, — где числится?

— Тэгу, – парень качает головой. — Лучше бы я и не спрашивал, только все усложнил.

— Знаешь, нам тоже было фигово первые месяцы, но со временем я привык ездить к Чжинёну в Чинхэ и...

— Забудь, – Марк вертит пальцами одну из его сигарет, — все было ясно с самого начала, – поджигает бумажный край и не решается затянуться. — Я ведь не рассчитывал на что-то серьезное, поэтому жалеть тут не о чем.


Больше он ничего не сказал и с того времени не поднимал тему, а этим утром все-таки сложил вещи в дорожную сумку. Автобус, прямым рейсом до Сеула, на который еще задолго «до» Марк купил билет, отчаливал завтра во второй половине дня. И когда он сказал об этом Джексону, тот лишь натянуто улыбнулся, пряча слова в складочках губ, и кивнул, будто уверив и себя, и Марка в том, что так – правильно.

Ван не прятался, но выглядел теперь как старая тряпичная кукла. Ему все сложнее было скрывать апатию, он раньше обычного проваливался в сон и жадно хватался губами за воздух в близости с Марком, будто он задыхается, как будто еще чуть-чуть и наступит конец. Его веки, ресницы подрагивали во сне, и Марк целовал их, обнимая ладонями лицо. С Джексоном он проводил все свободное и нет время, зная о том, что этого все равно не будет достаточно.

Но Марк ценил минуты, мгновения: тот раз, когда они прыгали с утеса и Ван поранил о риф лодыжку, или ужин-катастрофа с шефом Пак и его волшебным кимчи тиге в роли главного блюда, от которого хотелось расплакаться, а потом и вовсе убить себя.

Вдвоем с Джексоном, они не упускали возможности почувствовать необходимость в друг друге, сексе и обычном прикосновении, вроде переплетенных пальцев или смущении, спрятанном за спиной с дыханием между чужих лопаток. С восходом, солеными плечами и по пояс в прохладной утренней воде, Марк шептал в его губы на смятом кантоне слова, которые Джексон едва ли мог разобрать из-за бешеного пульса, — «я так не хочу, чтобы лето закончилось».

Марк боялся, что после лета не будет уже ничего. Внутри себя он кричал, но даже Джексон его не слышал. Или делал вид, что не слышит.


— Хён, ты не пропустишь фестиваль, правда ведь?

Югём убрал светлую розовую прядь за ухо и вгляделся в лицо старшего, шагавшего от него по правую руку. Марк кивнул.

— Я же обещал, – отвечая на выдохе. — Повезло, что отъезд завтра, не останется сожалений и упущенной возможности.

— Верно.

На секунду Марку показалось, что Югём хотел спросить еще о чем-то, но мальчишка так и не заговорил, подставляя лицо солнечным лучам, и сделал глоток ежевичного фраппе, по цвету схожего с его небесно-голубой футболкой.

На пирсе они остались вдвоем и брели вдоль игровых палаток, потягивая ледяные напитки. Джексон,в компании своего непутевого сожителя с минут пятнадцать отошел в банк, чтобы обналичить какие-то чеки, заранее договорившись встретиться с парнем ближе к вечеру, когда мероприятие будет в самом разгаре. Могло показаться, что он избегает разговора с Марком, но зная Вана, парень отгонял от себя мысли подобные этой. Хотя порой их навязчивость и выезжала за поля.

— Удивительно, – тянет Ким, наваливаясь на защитное ограждение, и смотрит вниз на плещущиеся у опорных балок волны. — Мы с Джексоном знакомы давно и я впервые вижу его таким тихим и задумчивым. Как-то даже не по себе, – и наиграно морщится.

— От меня, наверное, заразился.

— Или тобой, – Югём усмехается, махнув рукой сказанному. — Извини, лезу не в свое дело. Просто... – он раскачивается с пятки на носок, проливая содержимое стаканчика, — я чуть-чуть переживаю, вот и все.

Мысленно, Туан успел сравнить себя с редкой разновидностью гриппа, прежде чем в традициях заботливого старшего брата растрепать волосы на макушке Югёма, повторно выкрашенной в розоватую пастель – ему удивительно шел такой оттенок. Ему было, что сказать, но Марк предпочел остаться молчаливым в то время, как они шли меж накрытых к празднеству уличных столов.

Над головой кружили чайки, дневной свет просачивался сквозь мягкую вату облаков. Марк расстегнул ремешок наручных часов и спрятал их в кармане хлопковых шорт, проталкивая глубже. Это был один из тех моментов, когда ему не хотелось думать о стрелках на циферблате.

Парадокс жизни всегда заключался в том, что оно – время – быстротечнее всего, когда ты по-настоящему наслаждаешься каждой минутой. Его всегда будет слишком мало, недостаточно. И Марк вовсе не жадный – это совсем не про него – он только... хотел бы замереть на час или два, чтобы сказать Джексону то, что должен сказать.

Жаль, что он – не мастер красноречия, а времени у них почти не осталось.


Спустя несколько часов, потраченных на то, чтобы выстоять в очередной нелепой перепалке между друзьями, Марк ждал Джексона у билетной кассы. В его голове все еще курсировали отдельные фразы, что из мансарды катились вниз по лестнице, а не желающий ничего слышать Чжинён вытряхивал содержимое чемодана на пол: – «я никуда, блять, не поеду».

По словам Има, так бывало каждое лето, когда расставаться приходилось раз за разом, и Марк понял, что не хочет «так». Нет, он, конечно, не Чжинён с его сверх-эмоциональностью, но ведь чувства – они одни. И парень решил для себя, что сегодняшний вечер станет для него и Джексона последним, стоит насладиться им.

— Давно ждешь?

В вспышках иллюминации на лицо Джексона падали малиновые, желтые и изумрудные кляксы света, отчего его улыбка казалась еще больнее праздничной. На нем ярко-красная футболка, светлые джинсы, порванные на коленках, и не до конца зашнурованные конверсы, одолженные у Марка, видимо, навсегда.

Он – несовершенный, но Марку было наплевать. Ведь Джексон такой для него.

Смахнув со лба челку, Туан вложил в его руку два билетика по три тысячи вон за каждый, повел плечами, мол — совсем недолго — и кивнул в сторону шумного столпотворения. На пирсе играл тихий джаз, редко заглушающий людской гам, а записка на доске объявлений гласила, что фейерверк запустят ровно в восемь.

— Давай найдем остальных, – Джексон сжимает его пальцы и тянет за руку к себе, — чтобы потом не цеплялись лишний раз.

Марк кивнул его словам и прибавил шагу. Уже через пару минут они пересеклись с Конпимуком у палатки с уличными закусками: таец бесконечно вздыхал о том, что Югём ест даже больше обычного, плюс его явно понесло к столам с алкогольными напитками – а это уже приговор. Сложно было сказать, за кого Марк переживал больше – за себя или друга – но, вернувшийся с тарелкой мини-пончиков Югём плавно развеял все сомнения.

— Хватит, эй, – Бувакуль смахивает с плеча чужую руку и густо краснеет, — я не голодный. И не липни ко мне.

Ким на это скривил губы, но слова его пропустил мимо ушей, ощутимее прижимаясь к парню. Наблюдая за ними со стороны, Джексон спрятал смешок в сжатом кулаке, свободной рукой перебирая пальцы Марка. Его взгляд тонул в переливе заката, цеплялся за линию горизонта так, что карие глаза наполняли золотые искры. Черточки его лица подвязало безмятежностью; тихий плеск моря шипел из-под дощатых половиц.

Марк насчитал про себя три его учтивых кивка чьим-то словам, зная, что Ван не запоминал и даже не слушал их рассказов. Он улыбался, но как будто все время думал о чем-то своем. От этого чувства недосказанности хотелось бежать – быстро, проносясь мимо лавок и столов, крепко сжимая его ладонь.

Прикосновение зноя, детский смех, пестрые вывески и голос молодой певицы, склонившейся над микрофоном, – Марк ощущал, как все эти мелкие детали сцепляет до целого и плотного воспоминания. Он сильнее сжал чужую руку, закрыл глаза и спрятал сегодня на околицах своей памяти: обрывками замасленных газетных оберток, бисером и шуршащими тандзаку, иероглифом имени.

— Скоро фейерверк, – Джексон тянет слова за окончания, — становится тесно, — и поднимает на Марка взгляд (он из отчужденности и пряного рома). — Отойдем к поручням? Здесь, мне кажется, я даже мыслей расслышать не могу, а должен сказать тебе что-то.

Ветер раздувал полы рубашки, и ответ Марка затерялся между страниц так и не произнесенного вслух. Они оказались в отдаленном закутке луна-парка и остановились у деревянного ограждения, под ними скалам шептала вода, заливая каменные бассейны слабым течением. Людские голоса поутихли, но Джексон оставался непривычно молчаливым.

— Что не так? – сверяясь со временем, Марк устало выпускает воздух. — Если не знаешь, с чего начать, то просто оставь это.

— Да нет, я знаю. Можно?

Не скрывая риторичность вопроса, парень сжал пальцы на его запястье. Ван осторожно и легко потянул за силиконовой ремешок туановских swatch и, когда часы оказались в его руке, вгляделся в циферблат.

— Какое-то время я думал о том, что ты сказал тогда на пляже. Моменты... это заинтересовало меня, – Джексон хмурится. — Должен ли я стать одним из них, остаться воспоминанием? Наверное, для этого я слишком эгоистичен в своих желаниях...

Он снова перевел взгляд на часы и попросил Марка сделать то же, добавляя спокойное —посмотри на время — было без трех минут восемь. Затем, Джексон мастерски поддел край плоской батарейки сточенной монеткой в сотню вон и спрятал ту в своем кармане. Прикованный к нему, Марк замешкался в череде вдохов-выдохов: эстакады вен под кожей гонконгца пульсировали и тянулись вверх к локтевому сгибу, будто сине-фиолетовые огни магистрали дорогой к дому.

— Я эгоист, поэтому решил, что времени больше не будет. И, когда в следующий раз ты подумаешь, что упускаешь его, – посмотришь на часы и снова окажешься здесь.

Марк не смог удержаться от смеха, но кивнул. Надевая часы, он расслышал первый раскат салютного залпа, а край моря осыпался мерцающим конфетти; небо разгоралось красками, гости фестиваля кричали в него и тщетно пытались схватиться за блестки рваных облаков.

— Кто бы мог поверить, что ты окажешься романтиком.

На этот раз улыбка Джексона показалась Марку точно такой же, как при их первой встрече – местами ироничной, но искренней. Такой, что дыхание перехватывает и подкашиваются колени, что хочется коснуться его губ, впитать в себя ее силу.

Правда была довольно простой и понятной. Романтиком оказался сам Марк.

— Не приходи завтра провожать меня, ладно?

Джексон кивнул, но парень знал, что бы Ван ни решил для себя, его слова едва ли повлияют на ход событий. Ему оставалось лишь нетерпеливое молчание, их ладони на холодном поручне и шепот Джексона с поцелуем во влажный висок:

— Я буду скучать. По тебе и по лету.

--

bear attack – the backpack song #np

Марк сжимал ручку сумки так, что кожу саднило и она краснела изображением рисунка из жесткой синтетики. Он всегда знал – лето кончится, остынет мозаикой нагретого солнцем песка, ссыпется вниз по коже, впитав в себя календарные числа и занесенные пылью чувства, такие неловкие. И когда-то он устанет вспоминать о нем, соберет все-все фрагменты пленки в глубокую жестяную коробку и спрячет за дверью чулана, когда уже не найдет выхода проще.

Марк – он рациональный, собранный и... теперь немножко разбитый. Но все проходит, значит и это – тоже – пройдет.


В час отправления паркинг, обыкновенно пустующий, больше походил на вокзальную площадь: скрип чемоданных колесиков, руки и слова людей, чьи-то рваные всхлипы, изредка врезавшиеся в слух.

Пропуская друзей вперед, Туан поднялся за ними следом. По проходу, до места около окна и с учащенным сердцебиением – китаец гнал желание обернуться все это время. Он не задумывался, почему с теплящейся надеждой искал в толпе знакомый силуэт. В его мыслях свод неба распадался на сахарную вату, в вышине кричали птицы, а колонки сузуки гонконгца с треском протягивали «summertime sadness» голосом Дель Рей. Августовская эфемерность расходилась мало-помалу, но порывом ветра хваталась за обгоревшие плечи, тревожа и без того беспокойное сердце.


Разместившись и откинувшись в кресле, Марк поднял глаза к стеклу и не встретился с Джексоном взглядом. Запыхавшийся, с темными корнями отросших за месяцы зноя волос и полуулыбкой, хранившей слова, которым не хватило времени, он не стоял напротив его автобуса. И Туан соврет, если скажет, что в тайне – даже от самого себя – не ждал его появления.

Его чувства плескались на самом донышке глаз. Поймав отражение в заляпанном окне, Марк не сразу признал в неуверенном, перепуганном мальчишке себя; Чжэбом продолжал говорить с ним о расписании, тестах и ремонте в ветхих корпусах, но парень не слушал. Он смотрел сквозь стекло в одну точку и почти не моргал.

Марк ощущал, как время, обретая скульптурность мелких белых песчинок, просачивается сквозь пальцы. Он мог почувствовать его собственной кожей, как если бы это было прикосновение чужой руки, холодок ото льда на дне бокала – время казалось плотным, но зыбким. И он совсем не знал, как остановить его.


С дребезжанием мотора что-то внутри Марка оборвалось, грохотом падая в самый низ живота, и, когда автобус сдвинулся с места, оставив после себя лишь клубы выхлопного газа, лицо Джексона размыло морским пейзажем, горьковато-терпким послевкусием исчезающего августа.

— Эй, – замечая скованность друга, Чжэбом отвлекается, — а кто затирал мне про «ничего серьезного»? Не узнаю своего целесообразного Туана.

Марк усмехнулся. Распутывая наушники, он думал о схожем. О том, как обещал по глупости не привязываться и еще что-то про способы заведения самого себя в тупик. Он задержал дыхание, сосчитал до трех и выпустил воздух, про себя чертыхаясь и — ничего серьезного? что ж, не вышло — держась за наручные часы.

Он тщетно хватался за возможность оказаться сейчас на пирсе, у старых аттракционов и под мерцающим фестивальным конфетти. Но в теории все было куда романтичнее и легче, на деле оставаясь лишь часами без батарейки

и частично разбитым сердцем.

--



Марк проснулся в сентябре, вдыхая слабый запах краски в стенах университетских коридоров. С прозрачным светом, вплетенным в теплые занавески на окнах, он пропускал сквозь пальцы часы семинаров и ломался на прямых углах многоуровневых зданий. Бетонные постройки, кирпичные многоэтажки – привычное равнодушие Сеула оттеняло свежие раны. С глотком душного воздуха, он больше не мог распробовать на языке запоминающийся соленый привкус ветра. Только пыль, дорожные знаки и стремительные кривые движения прохожих на городских улицах.

Пересекая зеленый сад между новым и старыми корпусами, Марк подтянул лямки рюкзака и кивнул словам корейца, спешившего на ранний поезд до провинции – они с Чжинёном не виделись целую вечность из семи дней, посему Им не намеревался тратить еще один за скучающей лекцией по международному праву.

— Отмажу я тебя, расслабься, – Туан кривовато и устало улыбается, смахивая с плеча чужую руку, — иди уже, опоздаешь.

— Я твой должник.

— Это даже не обсуждается, — и смеется. — Все, проваливай.

Под ногами шелестела первая сухая листва, напоминанием о быстротечности сезонов. Марк, краем глаза проводив удаляющегося друга, на выходе сделал еще несколько шагов, пока не скрылся за высокими дверьми одного из наиболее ветхих зданий университета.

Поднимаясь вверх по узкой лесенке, парень прижимал к груди учебные тетради и книги, а намереваясь сверится со временем, снова попал в западню. За будничными делами он забывал, что стрелки на его циферблате давно оставались неподвижными, и если этим Джексон тогда хотел облегчить его судьбу, то сделал только хуже. Марк снова опоздал на пару, окунулся в вечер августа и потянул за ниточки нервных окончаний. Но что ему оставалось?

Марк проснулся в сентябре, но во снах продолжал видеть лето. Он купался в его воспоминаниях, как в бескрайнем глубоком озере. Царапал пальцами простыни и, на утро открывая глаза, больше всего хотел найти рядом с собой свернувшегося калачиком Джексона, зажавшего одеяло между ног, притягивая Марка к себе в полудреме. Видел же он только обшарпанные стены своей комнаты, пропущенные звонки от Чжэбома и собственное отражение в зеркале над комодом – опухшие красные глаза, мутные тени под ними и сухую кожу лица, утратившего здоровый цвет.

Раскрыв перед собой учебные материалы, он поставил книгу на стол и спрятался за ней. Марк вставил спутанный наушник, цепляя провод за раковинку, и включил один из плейлистов, что Ван записал ему перед отъездом. Музыка, больше похожая на шум – так бы парень описал его, но все равно слушал и старался не замечать происходящее вокруг: ни голос лектора, ни разговоры на задних рядах, ни прошмыгивающих в аудиторию опоздавших студентов.

Марк понимал, что он выкинет события минувших месяцев из головы еще до окончания семестра. Знал и, несмотря на это, продолжал ковыряться в себе в традициях изощренного мазохизма, будто расковыривая внеочередную болячку, он приблизит момент забвения. И думать о Джексоне было не то чтобы неприятно – нет, по-другому. Странно искать гонконгца лишь на задворках памяти, словно его больше не существовало. Он ведь есть, только вот здесь его нет. Что, быть может, и самое странное.

Привычка – ужасное слово. Марк всегда избегал его, когда старался объяснить себе, что же все-таки у него к Джексону. Скорее, он нуждался в нем. В разговорах о пустом или обыденном, спонтанных поцелуях, родинках и отпечатках пальцев. Прикосновения... Марк тосковал по ним. Казалось, его тело утратило смысл существования без рук Вана поперек груди, его губ у впадинки за мочкой уха. Такая нелепица хаотично билась о стенки его мозга каждый божий день.

Марк проваливался в себя и не искал спасительной руки, не думал выбираться из этого омута. Он, как сейчас, ставил один из саундтреков лета на круг повторения и отключался. Так было проще.


— Слишком громко.

Отрешенно дергая наушник, Марк толкнул учебник острым локтем и фыркнул. Ему было лень заводить разговор, как и отворачиваться от окна, меняя объекты в поле зрения, поэтому он показательно убавил звук, оставаясь прежне неподвижным.

— Все равно слышно.

— Так пересядь, – из-за мелодичного фона, Туан едва разобрал чужие слова, — мест полно, знаешь ли... – отрывая голову от столешницы, Марк запнулся.

— Хочешь, чтобы я пересел? Ладно.

В глазах Джексона смешинки. Нет, другое – в его глазах отражение Марка. На парне красная гавайская рубашка, заложенная за ухо сигарета и он сидел напротив, будто так бывало всегда.

А Марк не мог поверить. Совсем.

Он едва заметил, как вцепился в его руку, шипя — сядь на место — и снова заблудился в словах. Ответом Джексон поднес к губам указательный, мол, вообще-то, мы здесь не одни, и подавил смешок. Он улыбался. Марку хотелось ему втащить.

Вглядевшись в лицо гонконгца, Туан выдохнул (кажется, до этой минуты он справлялся без кислорода вовсе) и, прищурившись, продолжал смотреть. В его мыслях курсировали прилагательные и глаголы, и всевозможные обороты, предложения: «красивый», «убью к черту», «я, походу, отключился». Но единственное, что парень смог обронить – сильнее держась за чужое запястье – это:

— Но почему?

С минуту солнечные лучи, преломившись оконными рамами, наполнили глаза Джексона янтарем. Горчичные крошки по ободку радужки напомнили Марку о сухой песчаной крупе, что он раз за разом зачерпывал ладонями, встречая рассветы на пляже. Его легкие наполнил дождливый муссон, и тяжесть в теле отдалась приятной истомой.

Джексон накрыл его ладонь своей. Она оказалась горячей и очень знакомой, стрельнула дрожью по загорелой коже. Он приблизился, перебегая пальцами на ремешок часов, и словами вдохнул в Марка то самое «начало», что было положено под пьяный треск костра:

— Просто.

И небо, полное звезд, качнулось под опущенными веками.

Марк задержал дыхание и разлепил непослушание глаза. Он уже не слышал голоса вокруг, только смотрел на их переплетенные пальцы, стараясь не думать о причинах и следствиях. О том, что он, черт побери, здесь делает и стоит ли заново привязываться к тому, кого по-хорошему до сих пор не смог отпустить? Все, о чем он мог думать – это их руки, тепло под ними и несуществующее вопреки законам вселенной время.

Эта мысль закралась в самое сознание —

лето не кончилось,
оно

здесь.

the end.