истории с фикбука

  Reina...   

   Парень в порванных джинсах и свободном свитере размера на два больше приоткрыл дверь и бесшумно вошёл в огромный зал. Он запрыгнул на сцену и подошёл к чёрному роялю, стоящему в самом центре. Губы недовольно скривились, когда взгляд парня упал на пыль, показывающую, что инструментом давно не пользовались. Пацан резко откинул крышку и тут же поморщился от оглушительного грохота, многократно отразившегося от стен в помещении с идеальной акустикой. С другой стороны, это было хорошо: с сильным эхом играть гораздо интереснее.
Сев на не менее пыльный табурет, парень занёс руки над клавишами и закрыл глаза.
Изящные тонкие пальцы с нежностью и даже с каким-то трепетом опустились на клавиатуру. Зазвучала не очень громкая беспокойная, немного неровная мелодия, а через пару секунд к звуку рояля подключился сладкий голос парня.

When you think no one is watching I'm watching only you...

Пальцы соскальзывают и издаётся неприятный режущий звук. Как будто молодые любящие друг друга люди нетерпеливо потянулись за волнующим сердца поцелуем и столкнулись зубами.
Парень распахнул глаза и уставился невидящим взглядом перед собой. Он медленно протянул левую руку к лежащему на верхней крышке лезвию и, взяв его, поднёс к самым глазам, рассматривая без малейшего интереса пустыми глазами. Холодный свет полной луны, проходя через распахнутое настежь окно, падал на нож, делая лезвие ещё более сюрреальным. Парень перехватил лезвие правой рукой, а левую выставил перед собой ладонью вверх. Поднёс лезвие к загрубевшей подушечке указательного пальца и сделал неглубокий порез, наблюдая, как постепенно появляется неровная красная линия. Сделав ещё пару таких засечек, он перешёл к другим пальцам.
Где-то в дальнем уголке сознания он почувствовал боль. Но она была так далека, нереальна и несущественна. Зато чувство тепла, возникшее на повреждённых кончиках нервных окончаний, было вполне ощутимым. Живым.
Парень снова занёс руки над инструментом. На этот раз он не медлил, наоборот: он чувствовал жгучее в прямом и переносном смыслах желание играть.

When you think no one is watching
I'm watching only you
When you feel no one listening
I hear through the noise to hear you

Перед глазами заискрились картинки: яркие образы, тусклые воспоминания... Жуткий калейдоскоп жизни. Вроде, всё есть, а присмотришься чуть повнимательней, поймёшь, что нет ничего.

Through all of this without a kiss

Голос сорвался, но беспокойная мелодия, словно ручеёк, продолжала течь.

And I get through all of this without a kiss

Парень с силой ударил по клавишам, и маленький неуверенный в себе ручеёк разлился в бурную полноводную реку, сносящую всё на своём пути.

From the atlas
Take me far

Он уже жалел, что не открыл крышку рояля: хотелось, что бы музыка звучала ещё громче, ещё затягивающе, ещё... безнадёжней?

Leave me reckless
Off the map
Turn the paper
Don't bring me back

Парень снова прикрыл глаза, которые из-за слёз ни черта не видели.

My eyes see you
I see you but you don't see me

Гулянки, развлекаловки, учёба, относительно тихие посиделки дома...

My eyes see you
I see you but you don't see me

Все воспоминания были буквально сотканы из того самого, так необходимого тепла, солнечного света и улыбок.

My eyes see you
I see you but you don't see me

Все воспоминания были буквально пропитаны той самой болью, исходящей изнутри, а не снаружи. Той болью, которую нельзя устранить, приняв таблетку. Той болью, которую, похоже, вообще никак нельзя устранить.

You don't see me

Музыка стала тише, превращая реку сначала в ручеёк, с которого всё начиналось, а потом и вовсе высушивая, как солнце высушивает эмоции людей в пустыне.

Парень ещё какое-то время сидел неподвижно, слушая, как эхо до сих пор игралось с последними аккордами, смотря на красные разводы на белых и чёрных клавишах, а потом в его взгляде появилась осмысленность, он встал с табуретки, украдкой смахивая влагу с ресниц, и прошёлся по комнате, разминая затёкшие ноги.
Он вытащил из заднего кармана джинсов телефон и усмехнулся, когда увидел новое сообщение.
«Бэк, ну ты где??»
Бэкхён убрал телефон и, не забыв с грохотом захлопнуть пыльную крышку рояля, выбежал из залы.

* * *

Скорость, ветер и дождь. Дождь?! Когда начался этот блядский дождь?! А срать. Сейчас это неважно.
Не люблю шлем, поэтому сейчас, мчась по шоссе со скоростью 120 км в час на чёрном с ярким рисунком пламени байке, чувствую, как ветер в перемешку с каплями дождя бьёт меня по лицу. Из-за этого неприятного ощущения почти ничего не вижу. Плевать. Как-то доеду, а если не доеду, то тоже ничего страшного. Сейчас важно другое: до встречи с друзьями необходимо привести себя в чувство, нацепить на лицо хоть какую-то улыбку и радоваться, блять, жизни.

Зелёная неоновая вывеска привычно мерцает сначала быстро-быстро, а потом медленно... и снова быстро-быстро. Задерживаю на ней взгляд, прежде чем спрыгнуть с байка и войти в неприметную, самую обычную, если не считать небольшой вывески, дверь. Далее следует крутая винтовая лестница с высокими обшарпанными ступеньками, а освещение становится зеленоватым.

Пока ехал, мой свитер промок до нитки, но тут я надеюсь согреться. Согреться снаружи, но не изнутри. Найти душевное тепло я уже давно отчаялся. Это не мой случай, не моя цель, не моя жизнь.
— Бэк! — оборачиваюсь на оклик и вижу Кёнсу. — Ты чё так долго?! Мы уже успели пропустить по стаканчику.
Глядя на него, могу точно сказать, что они пропустили не по одному стаканчику.
— Как смог, так приехал! Прекрати! — пожимаю протянутую руку друга и иду по направлению к барной стойке.
Кивая в знак приветствия бармену, прошу налить что-нибудь покрепче и, когда он выполняет заказ, выпиваю, не глядя.
— Нашёл бы себе кого-нибудь... — тянет Кай.
— Сначала со своей личной жизнью разберись, а потом в чужую лезь, — недовольно бурчу, и прошу ещё одну порцию алкоголя.
— Я же бармен... мне как-то по профессии положено лезть в душу посетителям...
Отмахиваюсь от него и иду на танцпол. Я не хочу думать о таких сложных вещах, искать кого-то... Зачем мне это?
Музыка орёт, заставляя двигаться ей в такт, забывая даже собственное имя. Так проще. Хоть это место и кажется сомнительным, но в действительности это не так. Этот клуб известен тем, что они продают несовершеннолетним алкоголь (и не только) и не обманывают. Короче, идеально для депрессивных подростков, которые хотят набухаться и забыться.
Быстро мигающие, как при фотовспышке, белые огни и постоянное зелёное освящение. Уже конкретно пьяные молодые люди и только-только разогревающиеся, но уже очень потные прыгают под ритмичную музыку, неумело танцуя. Они слишком близко друг другу и ко мне, но вместо того, что бы нестись отсюда куда подальше, я прохожу в центр толпы.
Почему-то сразу вспоминаю своего друга Лухана, который и научил меня танцевать. Кажется, это было так давно. Как будто не в этой жизни. Я уже успел позабыть всё: имена, прозвища, приколы, смех, слёзы. То тёплое время осталось давно в прошлом. А вот, как танцевать, похабно улыбаться, пошло облизывать губы, я почему-то помню. Я, как музыкальная шкатулка, которую завели на одной песне и оставили одну, забыв закрыть. А она так и стоит, так и играет... А потом у неё заканчивается завод и она замолкает. Может и мне пора замолчать?.. Навсегда?..
Вот блять! Опять эти чёртовы мысли. Закусываю губу, как будто это поможет избавиться от этой горечи потерянного. Запрокидываю голову, ловя в зеркальном потолке своё отражение.
— Да, видок у тебя ещё тот, — вздрагиваю, когда мою талию обвивают чужие руки. — Просто фоткать и дрочить одинокими вечерами.
— Так чего ж не достаёшь фотоаппарат?
Отвлекаюсь от созерцания себя прекрасного и смотрю на незнакомца. Он оказывается невероятно высоким, с оттопыренными большими ушами, что кажется очень забавным. А вот черты его лица я рассмотреть не могу — постоянно мигающее освящение не даёт сфокусировать взгляд.
Он на мгновение отстраняется и достаёт телефон, открывая камеру. Я встаю перед ним и начинаю позировать: немного прикрываю глаза, провожу пальцем по губам и дальше по скулам... Вся эта ситуация кажется очень нелепой и комичной, поэтому, не сдержавшись, начинаю хохотать. Когда к моему смеху присоединяется низкий ржач этого переростка, я уже едва ли не катаюсь по полу, забывая, где нахожусь.
— Но вообще-то я рассчитывал не только на фотку... — тянет он, когда мы оба уже отсмеялись, и недвусмысленно смотрит в сторону коридора с кладовками и подсобками, которые давно уже никто не использует по назначению.
Улыбаюсь, заводя его за угол, и впиваюсь жадным и пошлым поцелуем с посасыванием и покусыванием губ. Спускаюсь дальше полупоцелуями-полуукусами к кадыку, ключицам, пока его руки беззастенчиво мнут мои ягодицы. В сексе без обязательств есть свои плюсы. Он помогает забыться и хоть немного согреться. Это просто и естественно.

— Как тебя зовут? — зачем-то спрашивает эта башня хриплым срывающимся голосом, вдалбливая меня в стену.
— А это важно? — слова еле выговариваются, а музыка, доносящаяся из зала, кажется, их перекрикивает.
— Ну я же должен буду что-то простонать в финале.
Начинаю смеяться, но срываюсь на стон, когда он задевает простату. Ну хоть секс у меня сегодня хороший.

* * *

Утро встретило меня невыносимой головной болью и ужасной жаждой. Открыв глаза, сразу понимаю, что нахожусь не у себя дома. Сбившаяся кровать большая и мягкая с множеством таких же мягких подушек, стены обклеены светлыми обоями.
Сажусь на кровати, понимая, что я один в комнате. Наверно, оно и к лучшему: думаю, выгляжу я сейчас не очень. Встаю и на ватных ногах иду к двери, которая почему-то двоится. Пытаюсь припомнить, сколько вчера выпил, но голова начинает болеть сильнее, и я решаю отложить процесс мышления до лучших времён.
Кое-как добираюсь до небольшой кухни и вижу на столе пачку аспирина, стакан воды и записку. Не глядя, выпиваю таблетку и буквально падаю на ближайший стул. Когда головная боль почти проходит и я уже в состоянии не плохо так думать, беру записку и читаю: «Думаю, с утра это то, что нужно^^».
Вот блять. Это человек, кем бы он ни был, настоящий мудак, подонок и... удивительно понимающий тип.
Кстати, насколько я могу судить, в квартире действительно никого нет. То есть, я совершенно один в чужой квартире, которая находится хер знает где. Пиздец, не иначе.
И какой, интересно, идиот додумался оставить у себя в квартире совершенно незнакомого парня, подцепленного в клубе? Пытаюсь восстановить в голове вчерашний вечер, но ничего конкретного вспомнить не могу. Кажется, снова ездил играть... Смотрю на свои изрезанные пальцы и ухмыляюсь. Да, так и есть. А потом, значит, поехал в клуб, и всё как в тумане. Не помню ни черта. Ну и похуй. Я не помню большую часть своей жизни, так что одним воспоминанием больше, другим меньше... Какая разница?
Встаю и направляюсь в комнату, которая по моим расчётам должна быть ванной. Так и есть. Захожу в душевую и открываю холодную воду. Тело бьёт неприятная дрожь, но я и не думаю добавить горячей. Зачем? Я всё равно не согреюсь. Быстро споласкиваюсь, думая о том, сколько сейчас времени, и успею ли я в школу? Выключаю воду и вытираюсь висевшим тут же полотенцем.
Смотрю на своё обнажённое тело в зеркало, и становится противно. Опухшее лицо, красные глаза, искусанные в кровь губы — это ладно; а вот засосы по всему телу, синяки разной давности, царапины на плечах, спине, ягодицах заставляют вздрогнуть. Я не знаю, кто были эти люди. Если я не в состоянии вспомнить сегодняшнего партнёра, то что уж говорить про остальных?
Иду в комнату, где раскиданы мои вещи. Замечаю джинсы и боксёры, а вот свитер никак не могу найти. Решаю, что никто не помрёт, если я возьму что-нибудь из вещей моего случайного трахаря. Открываю стоящий в углу шкаф и достаю оттуда первую попавшуюся вещь — тёмно-синий свитшот, который мне безбожно велик. Я фактически тону в нём, но, в принципе, сойдёт.
Уже на выходе оборачиваюсь, понимая, что не хочу уходить отсюда. Взгляд цепляется за гитару, висящую на стене, и мне отчего-то хочется взять её в руки, хотя я точно знаю, что не умею играть.
Встряхиваю головой, чтобы избавиться от глупых мыслей, натягиваю видавшие лучшие времена кроссы и выхожу из квартиры.
На улице пытаюсь сориентироваться, где нахожусь, матерясь сквозь зубы: за ночь сильно похолодало, и большинство людей уже в куртках, а на мне только продуваемый сильным ветром свитшот с чужого плеча. Осень, что б её.
Вижу знакомый магазин и понимаю, что нахожусь не так далеко от школы и дома. Пробегаю, чтобы не окоченеть, пару кварталов и оказываюсь дома. Там хватаю старую куртку с рюкзаком и иду в школу.

Учитель смотрит неодобрительно и спрашивает, почему опоздал? Мне всё равно. Захожу в класс и сажусь за последнюю парту к Кёнсу. Тот сначала начинает спрашивать, как я провёл ночь, но, услышав полу внятные отговорки, переключается на другие темы. Говорит, что наконец поговорил с Каем — барменом в том подвальном клубе — и даже договорился встретиться с ним сегодня в парке, что у того потрясающе сексуальное тело и невероятно красивый голос, от которого мурашки пробегают по коже. Я вроде как слушаю и даже изредка киваю, но на самом деле мне плевать.
Кидаю быстрый взгляд на часы: 15 минут до конца третьего урока. Как раз успею накраситься. Забираюсь на стул с ногами и достаю из рюкзака косметичку.

Не замечаю, как проходят уроки и занятия вокалом, на которые я хожу только за компанию с тем же самым Кёнсу, становится темно и холодно. Хотя ко второму я уже давно привык.
Выхожу из школы, чувствуя, как всё тело начинает покалывать и знобить. Изо рта идёт пар, когда я одеревенелыми руками застёгиваю куртку, зябко ёжась. Ну и погодка.
ДиО уже убежал к своем ненаглядному Каю, поэтому я остаюсь один у дверей школы. Вспоминаю про брошенный у бара байк и решаю зайти за ним. На улице жутко холодно и совершенно темно. Не удивлюсь, если сейчас пойдёт снег, хотя это, сука, осень, а не какая-нибудь блядская зима.
Поднимаю руку, чтобы поправить чёлку, и взгляд останавливается на пальцах, а точнее на линиях, исполосовавших подушечки. Провожу по ним ногтем, слегка надавливая. Линии тут же окрашиваются красным и выступают капельки крови. Ощущения какие-то очень странные: покалывающие, чуть похожие на щекотку.
Замечаю, что отвлёкся и вот уже какое-то время стою неподвижно посреди улицы. Вернее, нет, это переулок между домами, коих в огромном городе миллионы. Справа стены, слева стены, впереди... тоже стены. Когда я успел свернуть в тупик?!
А тут холодно... А надо мной небо, только не синее и звёздное, как в сказках, а какое-то чёрно-серое. Сегодня точно будет дождь. А может даже снег...
Сильный порыв ветра забирается под тонкую куртку, от чего по всему телу проходит дрожь. Ноги почему-то перестают держать, и я падаю, угождая коленями точно в лужу. И тут в моей голове что-то перещёлкивает: все неприятные ощущения мигом исчезают. Я не чувствую ни ветра, ни влаги.
Зато вместо них появляется другое чувство: страх. Кое-как повернув голову, я оглядываюсь, понимая, что это тот самый переулок. Только тогда было лето. Двадцатое июня, если быть точным. Не было пробирающего до костей ветра, грязи... Была такая же ночь... Я так же чувствовал только страх. Было... как сейчас!
Мысль резко и больно бьёт в голову, заставляя согнуться пополам и судорожно вздохнуть. Это всё неправда, это просто наваждение! Я просто себя накручиваю! Но избавится от ощущения реальности происходящего никак не получается. То, что творится сейчас в моей голове, кажется куда более осязаемым, чем вся моя повседневная жизнь с её блядством, бухлом и непонятной травой Кёнсу.

Он подходит сзади, когда я покуриваю одну из первых в своей жизни сигарет, и кладёт свои большие ладони мне на плечи, разворачивая к себе. «Хочешь развлечься?» — спрашивает он, раздвигая коленом мои ноги. Я смотрю ему в глаза и вижу только необузданную ярость. Мы приблизительно одного возраста, только он выше и старше морально. Он уже не юнец, в отличие от меня, и улица ему явно ближе родного дома. Всё это я понимаю по его дикому взгляду, а потом меня накрывает паника.
Пытаюсь оттолкнуть парня, которого, как я потом узнал, зовут Сехун, от себя, но он поднимает мои руки над головой, кусая мои губы. Сильно сжимаю их, но он и не планирует проникать в мой рот своим языком и тем более целовать. Как измученный путник пьёт воду из ручья, так этот парень слизывает солёную кровь с моих губ.
Он отстраняется и поворачивает меня, прижимая лицом к стене. Стараюсь оттолкнуться руками, но тут Сехун оттягивает за волосы мою голову назад и с размаху впечатывает лицом в кирпичную стену. На мгновение мир останавливается, звуки утихают, остаётся только моё шумное неровное дыхание и непонятное гудение в голове.
Со лба что-то стекает на глаза, а я запоздало понимаю, что это кровь. Ещё более запоздало осознаю, что я уже без штанов, с по-блядски оттопыренной задницей, а между моими ягодицами протискивается что-то твёрдое.
В панике сжимаю девственную задницу, но Сехун обжигающе больно бьёт по ней и орёт матом. Прикрываю глаза и... чувствую невыносимую боль. Никогда до и никогда после я не испытывал ничего подобного. Мне хочется залезть на находящуюся прямо передо мной стену, но я смог лишь ухватиться за неё руками, сбивая их в кровь и ломая ногти. Хочется заорать на всю улицу, но что-то случается с моими лёгкими, и я не могу этого сделать, потому что элементарно не могу сделать вдох.
Когда я думаю, что потеряю сознание, парень толкается ещё, на этот раз входя до основания.
Открываю и закрываю рот, пытаясь поймать хотя бы глоточек воздуха. Моё лицо всё в слезах, грязи и крови, а глаза полны ужаса и боли. Это настолько мерзко, отвратительно и просто хреново, что я давно бы впал в коматозное состояние, если бы не боль, исходящая из порванной задницы и отдающаяся во всём теле.
Кровь помогает члену Сехуна вдалбливаться в моё тело уже легче, а у меня наконец получается сделать сдавленный вдох. Но воздух как будто переменился, стал совсем другим. Он отравлен кровью, болью, грязью и потом парня, который шумно дышит и гортанно стонет у меня под ухом.
Наконец мой организм решает, что с меня хватит, и сознание начинает медленно меня покидать. Последнее, что я помню, это пальцы, сильно сжимающие мои ягодицы и что-то горячее, стекающее по внутренней стороне бедра.

Резко вскакиваю из лужи, в которой просидел минут пятнадцать, и запрокидываю голову. Крупные капли падают на моё лицо. Всё-таки дождь. Не снег.
Разворачиваюсь и выбегаю из переулка, несясь в направлении не своего дома. Понимаю это, только остановившись у двери не своей квартиры.
Ком подкатывает к горлу. Стараюсь дышать ровно, но не получается: сердце стучит, как бешеное, мечтая, видимо, вылететь из грудной клетки, как птица.

Выхожу из чужого дома, сжав кулаки до побелевших костяшек, и уже спокойным, медленным шагом плетусь домой.

* * *

Надеваю старые, потрёпанные наушники и включаю первую попавшуюся аудиозапись. Осторожные высокие звуки наполняют сознание, и я уже в который раз подумаю, что стоит где-то раздобыть фортепьяно. Играть хотелось безумно, но играть было не на чем.
Музыка всегда была для меня чем-то большим, чем просто занятием. Она была другом. Единственным другом, который не бросал, не предавал, не оставлял холодными вечерами одного в пустой квартире.
Я лежал и смотрел в потолок, откровенно не понимая, как докатился до такой жизни. Не хотелось ничего. Я устал. Устал бороться, устал жить.
Но зачем-то же я живу. Зачем-то же просыпаюсь по утрам и ложусь спать по ночам. Может, не всё потеряно? Может, где-то в глубине слабого сердца всё ещё теплиться надежда на счастье и любовь? Может, будет достаточно маленькой искорки, чтобы эта надежда разгорелась обжигающим пламенем?
Пальцы бегали по складкам покрывала, как будто перебирали клавиши инструмента, то двигаясь быстро-быстро, то замирая в особенно трепетные моменты, как замирают сердца влюблённых.
Когда музыка остановилась, стягиваю наушники и откидываю их в сторону. В квартире была звенящая тишина, а в голове звучали последние аккорды.
Через несколько минут морщусь и наконец-то встаю с кровати. В школу я сегодня не пойду, но за байком сходить всё-таки надо.
И вообще, почему я не сходил вчера? Вроде же собирался. Но оказался дома. Может забыл? Я многое забывает в последнее время.
Одевшись кое-как, выхожу из квартиры. Наверно, это странно иметь квартиру в 17 лет, но мои родители могут себе позволить купить сыну отдельное жильё. А мне элементарно проще жить, когда не надо отчитываться о каждом своём шаге. Особенно, когда большую часть своей жизни ты честно не помнишь.

Байк стоял там же, где я оставил его в прошлый раз. Даже удивительно.
Присаживаюсь на корточки рядом с мотоциклом и задумчиво провожу пальцем по рисунку: яркому, красно-оранжевому пламени. Человек, которому всегда холодно, никогда не выбрал бы такой рисунок для аэрографии. Но это выбирал не я. Это выбирал невероятно горячий во всех смыслах человек, имя которого стёрлось из памяти. Но я хорошо помню, что рядом с этим человеком было тепло. И мне казалось, что часть тепла этого человека передалась байку. Именно поэтому я до сих пор езжу на этом призраке забытого прошлого. Глупо, наверно.
Забираюсь на мотоцикл и, резко нажав на газ, с шумом выезжаю из подворотни.

На улице гораздо теплее, чем вчера, светит неяркое осеннее солнце, и только лужи и слякоть напоминают о том, какая ужасная погода была вчера вечером. Однако и солнце навевает исключительно плохие мысли. А может, мысли и вовсе не зависят от погоды.
Мчусь по пустынному городу, в котором все заняты работой, или учёбой, или и тем и тем, с характерным громким звуком движка, который сегодня не ласкает слух, а только раздражает. Наклоняюсь к самому рулю и прибавляю газу. Опять без шлема, но это меня никогда не пугало, а сейчас — тем более.
Таким образом проезжаю почти через весь город и сбавляю скорость, только когда оказываюсь в знакомом районе. А затем остановливаюсь у школы. Не своей. Теперь не своей.
Сейчас все, наверно, внутри, учатся и не должны меня увидеть, но, даже если увидят, вряд ли узнают. Я слишком сильно изменился со времени своего перевода. Очень сложно признать в красноволосом парне с проколотой губой, в рваных специально и случайно джинсах, высоких кроссах, чёрной майке-борцовке и чёрной же кожанке того скромного и милого мальчика-отличника, коим я когда-то был.
Усмехнувшись своим мыслям, заезжаю в ближайший переулок и слезаю с мотоцикла. Медленно шагая по знакомым лицам, чувствую, что скоро разучусь дышать. И вместе с тем я этого хотел. Уж лучше пусть будет больно, чем никак. Лучше пусть сердце болезненно сжимается с каждым ударом, чем покрывается крепкой и обманчиво красивой коркой льда и безразличия.
Остановиться я решил около небольшой забегаловки, где продавали лучшие в городе пончики. Взяв несколько штук и молочный коктейль, сажусь за столик. Пончики, как всегда, были просто отменными, а молочный коктейль имел потрясающий ванильный вкус
— Можно к тебе? — спросил подошедший к столику парень и указал на стул.
Машинально отмечаю, что в зале полно свободных мест.
— Да... садись.
Парень был высоким, смутно знакомым, а из-за торчащих из-под кепки ушей казался ещё и смешным.
— Ты чего смотришь? — протянул он, а я понял, что пялюсь на него уже несколько минут.
— Ничего, — усмехаюсь. — Как тебя зовут-то?
— А это важно?
Этот вопрос заставляет задуматься. Какое мне дело, как зовут этого придурка? Я же всё равно забуду.
— Нет.
А он, пожалуй, даже красивый. Высокий слишком, но ему идёт.
— Пойдёшь со мной?
— Куда? — я тупо уставился на парня.
— Ну... давай хотя бы в парк аттракционов, — он миленько улыбнулся и протянул руку.
Я определённо схожу с ума, потому что в следующее мгновение вложил свою тоненькую руку с изрезанными пальцами в большую ладонь нового друга.

— Ты идиот, — констатировал я, стоя около детского батута.
Этот недоразвитый, а по-другому его и не опишешь , затащил меня на последний этаж огромного торгового центра, где было очень шумно, многолюдно и непривычно. Всюду сновали дети, которых я, мягко говоря, недолюбливал, а за своими чадами бегали родители, которые недолюбливали таких подростков, как я — наглых, грубых и пошлых. Зато они готовы были расцеловать такого молодого человека, как стоящий рядом со мной парень — приветливый, вежливый и с очаровательной улыбкой самой невинности. Это бесило.
— Иди давай, — он подтолкнул меня к батуту, из-за чего, к слову, я чуть не навернулся. — Только обувь снять не забудь.
Послушно стягиваю кроссовки и поднимаюсь по лесенке на разделённый на четыре зоны батут.
Осторожно встаю на пружинную часть и тут же покачиваюсь, чуть не упав. Поворачиваю голову в сторону друга и замечаю, что тот уже во всю прыгает с широченной улыбкой на лице. Я даже испугался, что он сейчас лопнет от счастья, которым буквально светился.
Однако остатки детства, которые видимо долгое время были погребены под болью, самопрезрением и одиночеством, заставили меня тоже подпрыгнуть и... опять чуть не навернуться. А точнее, чуть не врезаться в оградительную сетку, ибо та оказалась слишком уж близко. Ноги не слушались, руки тоже, а крышу сносило не хуже, чем от наркотиков.
Вдруг это огромное недоразумение снесло меня с ног, и мы оба упали на батут, при этом несильно подпрыгнув.
— Дурак, — прошипел я, приходя в себя. — Ты же меня так убьёшь.
— Ой! Какие мы нежные! — донёсся насмешливый голос.
Кое-как встаю относительно ровно и смотрю на ходячее несчастье, которое уже прыгало на моей части батута. Или ходячее счастье. Тут уж как посмотреть.
— Эй! Ты куда на мою часть залез, нахал?! — с силой толкаю парня, стараясь выпихнуть его с батута, но вместо этого лишь снова теряю равновесие и начинаю падать. И наверняка бы упал, если бы это улыбающееся чудо не схватило меня за руку, помогая удержаться.
Его руки очень горячие, и их прикосновение ощущается даже через ткать кожанки. Но стоит мне об этом подумать, как меня тут же отпустили, и я всё-таки грохнулся. Не так сильно, как мог бы, но всё же.
— А ты у нас, оказывается, ещё и собственник! — делая вид, что ничего не произошло, выкрикнул парень.
— А ты, оказывается, ещё и непроходимо тупой, — беззлобно ответил я и набросился на него, пытаясь спихнуть вниз.

— Молодые люди, ваше время закончилось, — сказала скрипучим голосом смотрительница.
Мне стало немного жаль, но мой спутник, казалось, ничуть не расстроился. Он быстро натянул свои ботинки и потащил меня на американские горки.
— Нет-нет-нет! Я с тобой в один вагончик садиться не буду — скинешь ещё и скажешь, что так и было, — попытался отшутиться, хотя на самом деле я просто не люблю горки.
— Можем сесть в разные, — легко согласился парень.
Когда мы уселись, я испытывал смешанные чувства. Я отчего-то боялся ехать, хотя абсолютно не понимал почему. Или же... не помнил?
И вот тронулись. Сначала ехали медленно и вверх, а потом заехали под крышу, где всё сверкало и искрилось, а затем вагончики резко, до натянутых ремней безопасности, дёрнулись вперёд и сорвались вниз по дуге с огромной скоростью.
Наверно, мне даже понравилось. У меня были огромные от страха глаза и широкая от кайфа улыбка.
Когда приехали, я тут же повернулся назад, но никого так и не увидел. Пришла нелепая мысль, что парень просто вывалился во время движения. Уже на грани паники я посмотрел вниз, но не нашёл его. Я хотел его позвать, но тут осознал, что даже не знаю его имени. На ватных ногах я вылез из вагончика, как мне на плечо опустилась чья-то тяжёлая рука.
— Испугался? — раздался низкий насмешливый голос.
— Идиот, — бормочу вместо ответа, ибо мне было совсем не до шуток. — Как тебя зовут? — резко выдохнул и повернулся к парню лицом.
Получилось неудобно, из-за слишком большое разницы в росте пришлось сильно запрокинуть голову, чтобы смотреть в глаза стоящему напротив человеку. В них я увидел множество эмоций, но смог распознать только боль. От этого мне стало совсем не по себе.
— Пак Чанёль, — тихо, как будто это была сокровенная тайна, ответил парень.
— Бён Бэкхён, — назвал своё имя, пытаясь вспомнить, где же он уже слышал имя незнакомца.
— Я знаю, Бэкки.
А незнакомца ли?
— Куда дальше? — спрашиваю, стараясь разрушить возникшую неловкость.
— Туда! — скомандовал Чан и подбежал к лабиринту с табличкой «для детей до 12 лет».
— Нас туда не пустят.
— Ну... пока что тут никаких контролёров нет, — он хитро улыбнулся. — Так что пошли.
Мысленно ругаясь, я вошёл в несуразное пространство с множеством крутящихся барабанов, мягких груш, сеток, переходов и бассейном с шариками, которыми Чан тут же начал кидаться.
Отойдя от первого шока, я принялся отстреливаться. Я чувствовал себя вторым идиотом на этой планете, ибо первым, я знаю это абсолютно точно, был некий Пак Чанёль, высокий парень с большими ушами и широкой улыбкой, которая отдавалась чем-то смутно знакомым в оледеневшем сердце. Сам не зная, почему, я смеялся. Смеялся искренне и беззаботно, как смеются счастливые люди.

— Ну ты выбрал?
Мы уже мнут 20 стояли около кафе, потому что я не мог выбрать себе мороженое. Чан себе заказал с лаймом, а вот я всё никак не мог определиться. Просто было слишком много разных вкусов, которые хотелось попробовать.
— Ну Чанни... Я не знаю...
— А давай так: я закажу за тебя, а ты скажешь, понравилось тебе или нет?
— Ну давай.
— Извините, — окликнул он продавщицу. — Дайте, пожалуйста, шоколадное с вишней, воздушным рисом и присыпкой из белого шоколада.
— Как всё сложно, — бормочу, принимая из рук продавщицы стаканчик, до верху наполненный мороженным и диковинно украшенный.
— Тебе понравится, — заверяет Пак и ведёт меня к ближайшему свободному столику.
— Я надеюсь. Иначе тебе не поздоровится, — шуточно ударяю его в бок.
— Эй! Вот обижусь сейчас! — он показательно отвернулся, но через некоторое время опять посмотрел на меня. — Пробуй скорее.
Я пару мгновений подозрительно смотрел на сладость, а потом зачерпнул немного ложечкой и положил в рот. Это было вкусно. Даже очень. Чувствовалось настоящее какао, что говорило об отменном качестве самого мороженого, воздушный рис таял во рту и придавал мороженке сладкий-пресладкий вкус, с которым резко контрастировал вкус кислой вишни, делая десерт настоящим произведением искусства.
А ещё вкус неожиданно показался знакомым. Как будто я уже пробовал это мороженое, только очень давно. От этого чувства стало как-то неловко. А ещё этот парень напротив так выжидающе смотрел...
— Очень вкусно, — я наконец смог ответить.
— Рад, что тебе понравилось, — улыбнулся Чанёль и принялся уплетать своё лаймовое мороженое.

Когда вышли из торгового центра, Чанёль сразу пропал, как будто его и не было. А вместе с ним пропало и ощущение тепла, оставив меня наедине с уже ставшим привычным холодом.
Кое-как доехав до дома, я понял, что тут нет ничего съедобного. А кушать хотелось. Поэтому, надев прям на кожанку тёплую куртку, ибо под вечер погода снова начала портиться, я выбежал на улицу и пошёл в сторону ближайшего супермаркета.
Идя по улице, я услышал знакомые голоса и остановился. За поворотом разговаривали мои одноклассники. Не то что бы я любил подслушивать, но сейчас почему-то заинтересовался.
— А что, он действительно так хорош?
— Да, Бэк вообще профессиональная шлюшка. А то по нему не видно! Вчера вон, вообще не в своих шмотках приплёлся в школу.
— А как он сосёт, — говоривший причмокнул.
— Ну да, сосёт он шикарно.
— Ему бы деньги за это брать.
— А он не берёт?
— Не.
— Вот ведь шалава!
— Это точно.
Парни, — судя по разговору их было трое, — весело заржали.

* * *

Плохо помню вчерашний вечер, как, собственно, и ночь. Всё как в тумане. Кажется, куда-то ездил, что-то делал. Очнулся, когда дрожащими руками, по которым стекала кровь, перерезал тормоза на байке.
Руки дрожали отнюдь не от страха или нерешительности. Они дрожали от холода и слабости. Слишком много крови утекло.
Заставляю себя вернуться в квартиру, чтобы остановить кровотечение. Не разуваясь, иду на кухню и сую кисти под ледяную воду. Становится вроде как лучше.
Я уже привык забывать моменты из жизни. Это началось так давно, что даже не вспомнить. Какая ирония! Просто я не знаю, что делал вчера, позавчера и до этого. Разве это плохо? Можно вытворять, что хочешь, а тебя потом не будет грызть совесть. Просто я не помню поездки и ночёвки с друзьями. И это плохо? Но ведь можно говорить, что хочешь, и потом не думать об этом.
Когда вода перестаёт быть такой красной, вытаскиваю руки и вытираю полотенцем. Медленно выхожу на балкон и облокачиваюсь о перила. Здесь холодно и безветренно. И небо такое тёмно-серое. И деревья стоят уже почти голые. Вообще не похоже на раннюю осень.
А я ведь правда думал, что я не последний подонок на этом свете. Я правда думал, что жить в этом вечном холоде без прошлого и, пожалуй, без будущего — не так уж и плохо. Жить моментом. Так вроде говорят. Правда, говорят обычно с радостью, но это уже детали.
Тот диалог... Почему я вообще его помню? Почему я не забыл его, как всё остальное? Врачи говорили, защитная реакция организма. Так почему на этот раз она не сработала? Потому что организм заебался и хочет в отставку?
Тот диалог... Это были мои одноклассники и их мнение, которое я, кстати, разделяю. Я тварь, ничтожество и шалава. И как таких
земля носит?
Сейчас такое раннее утро, что на улице даже нет людей, а горизонт только-только начинает светлеть. Я стаю и не знаю, что я хочу: найти тепло или избавится от всех ощущений раз и навсегда. Раньше я бы выбрал первое, но сейчас я понимаю, что это невозможно. Немного жаль, но это не так уж и важно.
Выхожу на улицу, не потрудившись закрыть квартиру на ключ. Какая разница? Сажусь на мотоцикл и сжимаю руль всё ещё немного слабыми руками.
— Бэкки!
Оборачиваюсь на низкий красивый голос и вижу вчерашнего знакомого. Его я тоже запомнил. Вторая промашка защитной реакции. Значит, точно пора.
— Ты куда?
— Да так, просто покататься, — голос прозвучал слишком глухо и сдавленно.
— Можно с тобой?
Я ошеломлённо молчу, не зная, как отвертеться. На тот свет парами не ходят. Но он, видимо, воспринимает моё молчание как согласие и садится сзади, беря в руки прикреплённый на том месте шлем.
— Наденешь?
— Никогда не надеваю, — автоматически отвечаю я.
— Ну ладно, — с этими словами он надевает шлем на себя. —Поехали!
Нервно сглатываю и медленно выезжаю на проезжую часть.
Еду по спальному району, стараясь не жать сильно на газ, но 70 километров в час всё-таки набегают. Смотрю то на спидометр, то на дорогу и сжимаю руль сильнее, боясь лишний раз крутануть ручку.
— Бэкки, — слышу сзади приглушённый и из-за шлема не совсем разборчивый голос. — Ты удивительный человек. Добрый, отзывчивый, красивый. Ты всегда был рядом, поддерживал, даже когда я этого не просил, ведь ты лучше меня знал, что мне необходимо. Ты всегда был для меня чем-то настолько само собой разумеющимся, что... что я даже передать словами не могу, как чувствовал себя, после того, как уехал. Это была такая дикая пустота внутри, что я себе места не находил!.. И ещё, хотя ты и так это знаешь, я настоящий мудак... — тут он внезапно рассмеялся. — А ведь я правда долгое время думал, что все мои чувства связаны с потерей лучшего друга! Как думаешь, Бэкки, мы когда-нибудь вообще были друзьями. Можешь не отвечать. Потому что я, кажется, был влюблён в тебя с самого начала. Только не осознавал этого.
Пак отпускает боковые ручки, за которые держался всё это время, и обнимает меня за талию, придвигаясь вплотную.
— Ты подарил мне лучшие моменты жизни, — продолжает он. — Осветил, можно сказать, мою жизнь своим светом. Мне очень жаль, что ты этого не помнишь.
— Чанни... — шепчу, а сам надеюсь, что он меня не услышит.
Но он всё же слышит и прижимает меня к себе ещё сильнее.
На спидометре уже 75. Пытаюсь сосредоточиться а дороге. Мы едем по трассе, ведущей за город. Впереди небо уже немного розовеет, а за нами ещё ночная тьма. Невольно думаю о том, что мы как будто спасаемся от тьмы. Но едем не к спасению, а к гибели.
Осознание этого факта неожиданно больно отзывается во мне. В голове гудит, а перед глазами темнеет. Я уже не в состоянии держать руль, мне кажется, что вот сейчас нас мотнёт в сторону, и мы оба уйдём из этого холодного мира. Я этого хочу. Но желает ли этого Чанёль? Из-за него я стараюсь сохранить контроль над своими руками и следить за движением, что выходит не очень.
Нас уже заносит, когда я чувствую, как поверх моих рук Пак кладёт свои, сжимая и беря управление над мотоциклом. Я позволяю себе закрыть глаза и расслабиться.
Сейчас мне хорошо и тепло. Если бы можно было вечно вот так вот ехать с Чаном...
Чан... Чанни... Его имя звучит так знакомо и привычно.

—Привет!
— Чанни, где, блять, мой байк?!
— Ну почему сразу я?
Он пытается притянуть меня к себе и обнять, но я делаю шаг назад, не позволяя сделать задуманное.
— Потому что утром именно ты уехал на моём, заметь, моём, а не твоём, грёбаном мотоцикле!
— Да успокойся ты, — усмехается. — Всё с ним окей. Вечером увидишь.
Он всё же притягивает меня за шею к себе и заключает в объятия. Чувствую себя мягкой игрушкой, которую сжимает большой ребёнок. Немного неудобно, но чертовски приятно и тепло.

— Чанни... — только и могу выговорить я.
— Ты же говорил, что скучно ездить на обычном чёрном байке, — поясняет тем временем Пак. — Вот я и решил немного приукрасить его.
— Это... просто невероятно...
На мотоцикл нанесён рисунок пламени. Но не, как это часто бывает, просто полосками какого-то непонятного мутно-бордового цвета, нет, это был действительно рисунок завораживающего пламени с плавными переходами цвета от ослепительно-жёлтого до насыщенно-алого. Напоминало костёр и туман одновременно и смотрелось просто сногсшибательно.
— Рад, что тебе понравилось.
Чан улыбается широкой улыбкой и взъерошивает свои красные, — этот оттенок тоже есть на байке, — волосы, запуская в них длинные пальцы.

Вопреки всем моим отговоркам, он затаскивает меня на американские горки. Конечно, он же никогда ничего не боится и никогда ни в чём не сомневается! Будь то подойти к какой-нибудь крутой девчонке или же, как сейчас, попробовать только что установленный аттракцион.
Странные кабинки, сильно смахивающие на те, что в шахтах, поднимаются вверх, делают петлю и замирают, перевёрнутые в горизонтальном положении. Сначала пассажиры думают, что так и задумано, но когда проходит продолжительное время, а люди внизу начинают суетиться, до всех доходит истинный смысл происходящего.
Начинается ужасный шум, который сливается для меня в нечто отдалённое, потому что мой мозг уже вырисовывает ужасные сцены наших смертей. Я не замечаю, как из глаз капает слезинка, а меня самого начинает подтряхивать.
— Бэкки, — голос Чана немного отрезвляет. — Ты чего? Всё будет хорошо. Ты меня слышишь? Всё будет хорошо!
Я только и могу, что кивнуть в ответ и верить Чанёлю.

— Здравствуйте, шоколадное, с вишней, воздушным рисом и посыпкой из белого шоколада, пожалуйста.
У Чанёля глаза, кажется, сейчас выпрыгнут из орбит.
— Как ты это запоминаешь? — спрашивает он, нелепо хлопая ресницами.
От этого зрелища не могу сдержать смех.

Тихий низкий голос размеренно читает рэп у меня над ухом. Мы сидим у Чана на кровати, и он обнимает меня со спины, прижимая к себе вплотную. Я держу его гитару в руках и выстукиваю ритм.
Я не умею играть, но то, что Чанёль доверяет мне свою гитару, с которой практически не расстаётся и за которую любого уроет, греет душу и сердце.

— Бэкки... Я хотел тебя кое с кем познакомить, — начинает неуверенно Пак, хотя любое проявление неуверенности ему не свойственно. — Это Ву Ифань, мой парень. Фань, это Бён Бэкхён, мой лучший друг.
— Очень приятно, — улыбается высокий и, наверно, чертовски красивый, раз уж он понравился Чанёлю, молодой человек и протягивает руку.
Отвечаю на рукопожатие, а ответные слова приветствия застревают где-то в горле. Или и того раньше — в сердце.
— И давно вы?..
Глупо. Всё это глупо, по-детски и абсолютно неважно. Надо было спросить, счастлив ли он? Но вопрос про длительность их отношений вылетает быстрее.
—Нет, но мы любим друг друга и в скором времени собираемся уехать в Канаду.
Это пиздетски далеко. Настолько, что Пак Чанёль даже не будет меня вспоминать.

Мир такой жестокий и холодный. А ещё противный и отвратный. Бегу к единственному месту, от которого веет теплом и светом, как от лучины в кромешной темноте.
Стучу в дверь квартиры, но мне не открывают. Где же он? Он же... Он же единственный, кто мне сейчас нужен. Он же единственный, кто сможет мне помочь. Не знаю, как, но он сможет. Он всегда помогал мне, вытаскивая из самых безнадёжных ситуаций. А сейчас его нет... Лучинка погасает, оставляя за собой едва тлеющую искру.
Осознание приходит мгновенно и обрушивается на меня всей своей тяжестью. Он уехал. В Канаду. С каким-то там Ву Ифанем или, как он его называл, Крисом, с которым у него безграничная любовь с первого взгляда. А я стою тут, нахер никому не нужный, с болящей задницей, подкашивающимися ногами и глазами полными слёз.
Уехал тот, ради которого я жил. Я честно пытался научиться жить без него и смириться, но, чёрт возьми, это невозможно! Сейчас, когда... когда случилось то, что случилось, я это осознал невероятно чётко. Это же блядский Пак Чанёль, самый горячий и невозможный человек, которого я встречал. Человек, без которого нет тепла, необходимого для моего существования. А тепла нет! Тлеющий огонёк погас и оставил меня одного с этим холодным миром.
Спускаюсь по стенке на пол и прикрываю глаза, стараясь не думать о ярко-красных волосах, красивых глазах и больших, смешно оттопыренных ушах. Бесполезно. Чтобы не думать о Чанёле, надо его не знать, не помнить. Иначе мысли будут циклично вертеться вокруг одной очень высокой фигуры. Пиздец.

Мы уже выехали за город и катимся по трассе со скоростью 110 километров в час. Впереди алеет восход, а мне вдруг очень резко перехотелось умирать. Да и мир как-то стал лучше. Сзади сидит Чан, даря столь долгожданное тепло, и ветер в лицо, и скорость, и приятная вибрация движка.
Блядский Пак Чанёль. Когда у тебя ничего нет, когда ты каждый день замерзаешь от холода, который находится внутри тебя, умереть — легко достижимая цель, при выполнении которой все останутся в выигрыше. Но когда ты находишь тепло, находишь то, что можешь потерять...
Чанёль определённо мудак. Сначала бросил, уехал, а потом нежданно-негаданно заявился весь такой красивый и горячий и наполнил мир, который стал мне противен, красками, а жизнь, которую я хотел закончить, смыслом. И волосы свои непослушные красные уложил в адекватную причёску. Да и не красные они уже — каштановые. Это я теперь, как идиот, с красными волосами.
А что с Ву Ифанем? Хотел я было уже задать этот вопрос, но передумал. Какая мне разница до этого Ву Ифаня, если Чан сейчас здесь, со мной, дарит мне своё тепло и признаётся в любви.
— Я скучал, — говорю наконец.
— Я тоже.
Мыслей много, а сказать особо нечего.
— Но ты меня бросил, — голос меня немного подвёл и дрогнул на последнем слове. Надеюсь, Чанёль этого не заметил.
— Прости, — его голос звучит очень грустно.
—Да ладно.
На такой скорости уже не остановиться. Это наша последняя поездка. Это наши последние минуты. И я вдруг, совершенно неожиданно, не хочу умирать. Я хочу поцеловать Пака.
— Прости за то, что бросил, — продолжает тот тем временем. — И прости за то, что брошу ещё раз.
Он быстро снимает с себя шлем и надевает его мне на голову. Я сначала просто не понимаю, что он задумал, а потом уже не успеваю помешать этому придурку. Он резко выворачивает руль и наклоняет байк.
Наверно, я конченый эгоист, но последнее, о чём я думаю, — я так и не поцеловал Чанёля.