7 глава
'Я люблю искусство, кофе, дождь и тебя.'
Наутро я сбежал из дома Джеймса, пока он спал. Мне было даже неловко смотреть ему в глаза после случившегося ночью.
Дома тяготящее чувство вина немного отступило, но совсем скоро мы встретимся с Джеймсом в пекарне, и, кажется, это снова не закончится ничем хорошим.
Рассветное солнце уже проливало золотистый свет сквозь окна пекарни, когда я прибыл. Джеймса ещё не было, и тишина позволяла мне заглушить тревожное эхо минувшей ночи. Я принялся за привычную утреннюю рутину, стараясь заполнить каждый взмах руки, чтобы не думать о том, что вот-вот должно произойти. Мой взгляд постоянно возвращался к входной двери, как к компасу, указывающему на неизбежное.
Наконец, появился Джеймс. Его фигура, обычно излучавшая энергию и лёгкость, казалась сгорбленной, а взгляд – рассеянным. Волосы были взъерошены, как после беспокойного сна, подтверждая мои догадки о пропущенном будильнике.
— Тедди, почему ты меня не разбудил? — его голос прозвучал с легким укором. — Я проспал.
В этот момент сердце подскочило в груди, как испуганная птица. Я не смог поднять глаза, а руки словно окаменели. Даже простое «извини» вырвалось с неловким заиканием.
Он принялся за работу, и привычные движения его рук казались мне сейчас почти нереальными. Мы молча открыли пекарню, и тишина между нами стала гуще и тяжелее испарений свежеиспечённого хлеба.
Наконец, Джеймс нарушил молчание, его голос был значительно серьёзнее, чем обычно.
— Скажи честно, ты всё помнишь?
— Не хочу об этом говорить, — я отвернулся, стараясь скрыть краску стыда, которая прилила к щекам.
— Значит, да... — протянул он, погрузившись в свои мысли. И вот тогда — неожиданно, как гроза в ясный день, появились слова, которые заставили меня резко обернуться.
— Тедди, я думаю, ты мне нравишься.
Его улыбка... Она казалась мне натянутой, поэтому моя реакция была резкой, почти неконтролируемой.
— Ч-чт... Не говори глупостей, — выпалил я, звуча при этом намного увереннее, чем чувствовал себя на самом деле.
Этот любовный опыт, три года самокопания, все эти мучительные поиски себя... а он говорит это так легко, будто бы признания в любви — это обыденность. И в этом контрасте с моими муками, была какая-то особая обида, которая и заставила меня выплеснуть всю затаённую резкость.
Моё заявление прозвучало неожиданно даже для меня самого. Оно было не столько отрицанием его чувств, сколько выплеском накопившегося раздражения на его легкость, на контраст между его спонтанностью и моей долгой внутренней борьбой. Молчание повисло между нами, словно невидимая плёнка, отделяющая нас друг от друга. Аромат выпечки, обычно такой уютный, теперь казался навязчивым, подчеркивая неловкость момента.
Джеймс, кажется, немного опешил от моей реакции. Улыбка исчезла с его лица, оставляя после себя лишь лёгкое замешательство. Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел не обиду, а... что-то похожее на сочувствие. Или, может быть, это было просто признание того, что он совершил ошибку.
— Прости, — тихо произнес он, повернувшись к печи.
Первые посетители начали заходить в пекарню, прерывая напряженную тишину своим шумом. Я старался сосредоточиться на своей работе. Каждый взгляд Джеймса, каждое его движение напоминали мне о прошедшей ночи и о его нежданном признании. Я понимал, что это только начало, и наше молчаливое сосуществование в тесной пекарне вряд ли продлится долго. Скоро нам придется снова разговаривать, снова сталкиваться с этим неловким, но всё еще пульсирующим между нами чувством. И я не знал, как я буду с этим справляться.
День пролетел в суматохе. Поток посетителей, заказы, спешка – всё это стало неким туманным фоном, сквозь который пробивались лишь краткие взаимодействия с Джеймсом. Он работал как обычно, но в его движениях чувствовалась некоторая скованность, а в его взгляде – нерешительность. Я старался избегать прямого контакта, отвечая на его краткие реплики односложными фразами.
К концу рабочего дня, когда посетители разошлись, и в пекарне остались только мы двое, наступило еще более напряженное молчание. Воздух сгустился от нерешенных вопросов и невысказанных чувств. Я почувствовал, как усталость смешивается с раздражением. Эта тяжелая атмосфера стала невыносимой.
Наконец, Джеймс оперся о столешницу, его плечи опустились, и в его глазах я увидел какую-то тень печали.
— Тедди, — начал он тихо, — я тебя как-то обидел?
Я взглянул на него. Мне стало немного стыдно за свою резкость раньше, но мне нужно было высказаться.
— Нет... — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойнее. — Просто... ты, кажется, не вполне осознаешь, о чём говоришь.
— С чего ты взял?
— Ты говоришь о внезапно вспыхнувших чувствах, в которые заставил себя поверить всего лишь из-за одного случайного поцелуя? Да, я виноват, под воздействием алкоголя, как правило, я теряю всякий самоконтроль. Уж прости меня за это. Но, если твои чувства ко мне возникли на такой хрупкой основе... то, боюсь, ты никогда по-настоящему не любил.
Мои слова прозвучали резко, но я уже не мог сдержать горькую иронию, которая сквозила в каждом слове.
Вновь эта пугающая тишина. Джеймс не ответил сразу, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за пыльное окно пекарни. Я видел, как он сжимает и разжимает кулаки, борясь с чем-то внутри себя. Его лицо было непроницаемым, скрывающим бурю эмоций, которую я не смог разгадать.
Наконец, он медленно повернулся ко мне, и в его глазах я увидел не гнев, и не обиду, а что-то... более сложное. Это была смесь боли, разочарования и, возможно, даже... смирения.
— Может быть, ты прав, — тихо произнёс он. — Может быть, я слишком легкомысленно отнёсся к своим чувствам. Или, может быть, я просто не умею любить.
Его слова были неожиданными. Я ожидал гнева, спора, но не этой уязвимости. И в этот момент я понял, что моя резкость была не только защитной реакцией, но и проявлением собственного страха перед тем, что он мог чувствовать. Я не хотел брать на себя ответственность за его чувства, за то, что они могли быть настоящими.
— Джеймс... — начал я, но не смог подобрать нужных слов. Я хотел извиниться, объяснить, что не хотел его обидеть, но мои слова застряли в горле. Моё сердце, казалось, замерло, зажатое в тисках собственного непонимания и растущего чувства вины. Мы стояли так, погружённые в тишину, и я понимал, что между нами образовалась пропасть, глубокая и непроходимая. Пропасть, которую мы сами создали своими словами и недомолвками. И я не знал, как её преодолеть.
Мы молча доделали свою работу — Джеймс, с привычной грацией, протирал печь, а я убирал и подготавливал пекарню к закрытию.
Джеймс, собрав свои вещи, направился к двери, остановившись лишь на миг, чтобы попрощаться — быстрый кивок головы, молчаливое прощание. И в этом молчании была та же безнадёжная грусть, что я видел в его глазах ранее.
Но я не мог так просто его отпустить. Нечто внутри меня, глубокое и непонятное, вдруг вскипело, не давая дышать. Я схватил его за руку — необдуманный жест, лишённый всякой логики. Только неотступное желание задержать его, хотя бы на миг.
— Ты чего? — Джеймс остановился, медленно повернувшись ко мне. В его глазах было удивление и немного испуга.
— Я... ничего, — прошептал я, отпустив его руку с неописуемой быстротой. Он повернулся и ушёл, оставляя меня наедине с пустыми стенами пекарни.
Я остался один, и внезапно меня пронзила волна одиночества, такая острая и невыносимая, что слезы потекли по лицу. Крупный снег начал падать за окном, кружась в медленном таинственном танце. И под эти холодные, безжалостные хлопья, я разрешил себе плакать, плакать от беспомощности, от потери и от глубокого понимания того, что я только что упустил что-то очень важное. Может быть, что-то навсегда. Я понял, что, сам того не осознавая, влюбился в этого парня...