Глава 3
Агата Риверс
Я не ожидала. Не могла ожидать. Я смотрела на открытую тетрадь и видела его комментарий. Мое сердце совершило кульбит. Не от волнения. От легкого страха. Того, что кто-то посмотрел слишком глубоко. Что я позволила ему посмотреть. Увидел то, что я прятала даже от самой себя.
«Вы написали не эссе. Вы написали себя, и это требует храбрости. Удовлетворено.»
Эти слова были короткими. Безличными. Без эмоций на бумаге, но будто услышала их его голосом. Его ровным, спокойным голосом, который всегда звучал в аудитории так, будто его ничто не может поколебать. Я перечитывала этот комментарий раз за разом. Строка расплывалась перед глазами, а внутри росло странное ощущение — что меня раздевают. Не телом. Душой.
Я не думала, что он будет читать. Он не из тех. Мы все это знали — профессор Ларсен был тем, кто давал материал, требовал структурированности и не интересовался тем, что прячется между строк. Он был дистанцией. Профессионализмом. Он был холодом. И от этого — безопасным. С ним не нужно открывать душу, не нужно быть живой. Только умной и умелой. Что бы уметь открывать именно столько процентов чувств, что бы он оценил и поставил ориентацию в оценке. Это все, что требовалось.
Но теперь я тут, с зажатой тетрадью в руках, и впервые не знала, как собрать себя обратно.
Почему он это прочел? Почему он... понял? Я надеялась на это, да. Но не думала что стабильность нарушиться именно на мне.
А может это просто случайность. Окинул глазом пару абзацев, увидел что пишу не от балды и написал комментарий? Может прочел по инерции и хотел отметить, что я не тупая. Что-то внутри меня пыталось рационализировать. Обесценить. Превратить все в простую оценку. Но я не могла выбросить это из головы. Он снова заставил меня думать даже не пересекаясь со мной взглядом. Я разрываюсь и не понимаю одновременно. Потому что чувствовала: это не было дежурным комментарием.
Он увидел.
А я позволила этому случиться. Пошла на поводу заинтересованности. Написала эссе не ради оценок. Я и правда хотела что бы он меня услышал, но это было выдохом, который по стечению судьбы попал в пристальное внимание Курта. В тот вечер мне нужно было выписать это, что бы попросту не сойти с ума. Я не поддерживаю тесный контакт с матерью, когда звонит с очередными расспросами тогда и отвечаю. Машинально. Не более. Друзья в Беверли оборвали связи, а в университете хоть и есть друзья — общаюсь с ними редко. И все же тут была возможность просто существовать и не переживать о том что меня не замечают. Эссе было моим выдохом, и я понимаю что это приведет еще больше проблем чем просто сейчас мои раздумья.
Именно поэтому меня трясло.
Все утро в начале недели на лекциях я ощущала его взгляд. Который по классике жанра отправлялся на поиски после моего. И все таки не прямой взгляд. Не пристальный. Он не смотрел на меня дольше, чем положено. Но каждый раз, когда он поворачивался к аудитории, я чувствовала как напряжение проникает глубоко под кожу. Я перешла черту, создала струну которая натянута настолько сильно, что при одном неосторожном движении разорвется.
Я старалась сидеть ровно. Не теребить рукава и не скрываться за увлеченностью в пустой блокнот. Не выдать себя. Потому что, если он что-то понял — он теперь может это использовать. И не потому, что он жестокий. А потому, что взрослый. Опытный. Сильный. А я — наоборот.
И все же после этого эссе — я больше не была невидимой для него. И именно это стало невыносимо. Словно я не успела спрятаться, не закрыла дверь в которую он пробрался, может даже не по своей воле. Но теперь он мог войти куда угодно в лабиринтах моего разума.
Он никак не прокомментировал это дальше. Только аккуратная записка в конце страницы, красивым ровным почерком. Впервые я видела что бы он так писал. По другому. Но это молчание было удушающим. Потому что теперь я чувствовала его. Это молчание стало ощутимым. Словно в нем был смысл. Будто наше молчание — решение.
И все-таки я поймала себя на том, что сижу в аудитории ближе, что начала общаться с однокурсниками, что чаще кидаю взгляд в сторону Ларсена. Смотрю на его тело, на руки когда он пишет что-то на доске. Что пытаюсь угадать момент когда он снова отправит свой взгляд на поиск моего. И он смотрел.
После лекции я осталась дольше, медлила с вещами, будто надеялась, что он заговорит. Он закрыл ноутбук, аккуратно собрал бумаги и тетради в сумку. Как всегда — четко, точно.
— Риверс, — начал он, будто невзначай.
Я вздрогнула, потому что хоть и последние дни живу в надеждах на какой то диалог, не даю много процентов на воплощение этого в реали.
— Да, профессор?
Он ответил не сразу. Закрыл сумку, и посмотрел на меня. Не грубо. Но и не тепло. Просто — по-настоящему.
— Ваш стиль письма... — начал он немного тише. Это выдало взаимное напряжение и стресс. Я тоже нервничаю. — Он вызывает вопросы. В хорошем смысле.
Это выбило почву из-под моих ног. Даже такие диалоги от Курта были невозможной редкостью. А тут еще и похвала. Но и взгляд следом смягчился, это сразу почувствовалось.
— Вы говорите о вопросах... или о беспокойстве? — я стараюсь уточнить мягко. Что бы не спугнуть.
— Иногда это одно и то же.
Пауза. Тишина — когда мы оба задумались о чувствах внутри. Я видела борьбу в глазах. Он не просто «спрашивал», он беспокоился. И мой вопрос поставил нас в очень трудное положение.
— Писательство - вещь опасная, — прервал он тишину. Первым, и за это я ему чертовски благодарна. — Оно вытаскивает наружу то, что не всегда должно быть видно.
Он говорил об эссе. Но не только о нем. Он в душу мою заглядывал, в которой уже рылся при проверке моих рукописей.
— Знаю. Но, кажется я уже не умею по другому. Точка старта уже намечена, и я не думаю что смогу остановиться. — только в моменте до меня дошло что я сказала. Настолько прямые слова, и мое ослабленное внимание. Я растянула струну, и на ней трещины.
Он не ответил. Только посмотрел, словно взвешивал. Потом чуть кивнул и ушел. А я так и осталась стоять в пустой аудитории со звоном в ушах. Этим звоном было мое сердце которое билось в ужасно быстром ритме.
В ту ночь я не спала. Пыталась читать, отвлечься, найти что-то более реальное, чем взгляд и пара слов Курта в той одинокой аудитории. Перечитывала свое эссе и его комментарий, а потом даже не думая написала чуть ниже: «Я хотела что бы вы увидели, что бы услышали. И я знаю что вы это сделали». Я думала о нем. О том, как он держится, будто сам все время на грани — но никогда не переходит ее. Как будто сам себе запретил чувствовать. И в этом что-то пугало. Потому что я знала, каково это. Слишком долго я жила с ощущением, что эмоции — это слабость, ведь каждый раз когда я проявляла эмоции перед матерью она отчитывала меня еще сильнее. Чувства делают тебя уязвимы. А в уязвимости — опасность. Ведь разобьют еще сильнее. Потому я училась не нуждаться. Не доверять. И до поры до времени это спасало.
Но теперь... после всего — в его молчании я видела себя.
Прошло несколько дней. Мы не говорили больше. Но напряжение не рассеивалось. Скорее сгущалось еще сильнее. Как будто между нами всегда была эта связь, но теперь оно стало все сильнее заметным. И вот — новая лекция. Новая попытка сконцентрироваться на уроке, а не на профессоре который стоял передо мной и всей остальной аудиторией. Я сидела с одной из популярных девчонок, почему-то я сама к ним подбилас. Хочу что бы меня замечали. Но не ослабляю бдительность.
Он начал лекцию без вступлений. Его голос — как всегда спокоен, чуть ироничен. Но сегодня — другой. Такой же добрый, каким был когда мы разговаривали. Как те слова что он написал под моей работой. Мягкие и добрые.
—...и все же, лучшие тексты - это те, которые мы не хотим писать. Потому что они поднимают то, чего касаться страшно.
На секунду его взгляд скользнул по аудитории. По мне. Мельком. Как будто случайно. Но я знала, это было именно взглядом. Он знал, что я слушаю. И говорил для меня.
После лекции он задержался. Я снова осталась. Не специально. Возможно. Он подошел к окну. Стоял, глядя на кампус, потом, не оборачиваясь:
— Иногда кажется, что, если начать говорить, все рухнет. Знакомо?
— Я боюсь слов, — вырвалось из меня. — Иногда они сильне, чем нужно.
Он развернулся, подошел ближе. Остановился в нескольких шагах, не нарушал мое личное пространство, держал дистанцию. Хоть она уже не спасала.
— И все-таки вы пишете. Значит, не все потеряно.
Его глаза были голубого цвета, но сейчас, из-за такой же тусклой и пасмурной погоды они были серыми. Безмятежными на поверхности, но в жилах жила усталость. Такая, что хотелось протянуть руку, успокоить и приласкать. Отдать свою душу, что бы он ее услышал. Я слегка зажмурилась от таких мыслей, но промолчала. Хотела что-то сказать, но ничего не получалось. И он опять продолжил:
— Я не собирался читать ваше эссе. Признаться — не люблю быть втянутым в чужую боль. Сам не заметил как так произошло.
Мне стало стыдно. Я посвятила человека в то, на что ему обычно плевать. А тут играемся в игры. Кто дальше пройдет и первый спрячется.
— Но я понимаю. Вы не просто написали работу, а дали... допуск. Пусть неосознанно. — я снова поднимаю взгляд на него. Правильно, пусть считает что это вышло случайно. В порыве эмоций.
— И что вы с этим сделаете?
—Ничего. — он замолчал, обдумывая что-то еще пару мгновений. — Пока-что.
На этом диалог закончился, и следующее что я слышала — закрывающаяся дверь снова пустой аудитории. Это раздражает. Действует на нервы. Мне хочется кричать, ведь это не было ответом «да» или «нет». Это было ожиданием, которое я ненавижу.
И, наверное, в этом — суть. Мы оба были из тех, кто не умеет говорить напрямую. Кто строит стены, потому что боится, что иначе внутри все развалиться. Оба жили в тени собственных травм, которые тянули нас назад, заставляя увязнуть в том времени надолго. Та клетка с ржавыми, железными прутьями, она протаранила мое тело. Наши тела. Мы узники клетки, которая стала опасной.
И сейчас... между нами не было прикосновений. Не было признаний и громких слов. Только — тишина. Обостренные ощущения и взгляды. И слова между строк. Но, черт возьми... я впервые чувствовала, что кто-то слышит.
И этого достаточно, чтобы захотеть большего.